– Нет, конечно. Не то же! Бочка – штука подсобная. Ты пойми: я женщина, могу, грубо говоря, чашки-ведёрки, ну и… – Тише совсем сказала: – Ну и по личному направлению… Там приворожить-отворожить… Всё. Выше лёду не прыгнешь. А лёд нынче о какой толстый!
– Погоди, как-то непонятно. Вёдра-бочки – да. Допустим. А приворожить-то-разворожить? Это уже другое! Это как книгу! Я же меняюсь… по пути сердечному идучи…
– Да ничего не другое! Эх, дитё и есть дитё. Такие же чашки-ведёрки! Уж поверь мне… Те же тарелки… особенно как летать начнут… по кухонну пространству… Держись, варочна поверхность… А вот книгу написать, человека вылечить или рыбам помочь… в общем, то, что требует от человека отдачи, судьбы, так сказать, – тут я бессильна. Тут и по обе стороны льда все понимают, что так оно не делатца. Что если души в дело не вложено, путя ему не будет. Так что думай, что ещё по дому надо. Сани, дрова там, печка.
– Да не знаю я… Подумаю.
– Подумай, я всё-таки настроилась. – Щучка сосредоточилась. – Что, тогда одно ещё дело держим? Наготове. Оно как в подвесе будет. В здешней привязке. По дому-хозяйству. Да?..
Снова помолчала.
– Ладно… – снова заговорила тихим голосом, – мы очень на тебя надеемся, – и задумалась: – У тебя зеркальца нет?
– Ну, нет… Лещ если только… – сострил Андрей.
– Нет уже, спасибо… Лучше нож.
– Ну, вообще… на снегоходной агрегатине-то есть, давай отвинчу. Там на крест, по-моему, отвёртка…
Зеркальце надевалось на стекло сбоку – чёрная пластиковая шайба с прорезью, а само зеркало круглое и очень выпуклое. Их два должно стоять, справа и слева, но Андрей одно снял в запас, чтоб о кусты не сломать. Оставил правое.
– Не-не! Не отвинчивай. Не надо… – проговорила Муза, – на крест… Ко кресту… – и вдруг сказала почти вкрадчиво: – А ты отнеси меня к зеркальцу…
– Как?
– Так, возьми на руки меня, Музу-то… и неси к зеркалу… Может, я теперь крест твой…
– А тепловой ожог?
– Это у лососей. А мы, бабы щуччи, живуччи!
– Давай прям агрегатину подгоню…
– Нет, – твёрдо и тихо сказала Щука, – ты уж понеси…
Андрей аккуратно взял её на руки. Лежала она как-то очень… прикладисто, несмотря на склизкость… Живое облегало живое…
– Сильные руки, – так же тихо проговорила Щука, – неси, не бойся… Так…
Андрей поднёс к снегоходу.
– Ну-с… И признайся, свет-зеркальце… – Щука помолчала. – Н-да… кошмар, – и бодро-собранно: – Ну ладно…
– Всё? Уносить? – Андрей покосился в сторону посёлка, где со взвоза с рёвом катился на Кандакан снегоход.
– Да погоди. Давай вместе…
Андрей в очередной раз замер:
– Что вместе?
– Посмотримся…
В круглом зеркальце была Щучья морда и выжженное зимним солнцем дикое Андреево лицо – оба неестественно вывернутые выпуклым стеклом.
– Запомни этот день… – тихо молвила Щука. – Теперь неси…
Он отнёс и аккуратно, с двух рук, опустил её в горную воду, всё продолжавшую медленно ходить, дышать дымчатой синевой.
– А с этими что делать? – он кивнул на мешок.
– Да забирай, забирай! – замахала плавниками Муза. И возмущённо добавила: – Ещё чего… Сам разберёшься с этим эстетом заморским и…
– Сепаратистом поморским… Ково поморским! – Андрей схватил полегчавший мешок: – Он удрал! Удрал, пока мы в дивильце смотреться ходили!
– От те и зануда! Ну и слава Богу!
– Да, главно, аккуратно так и в сеть-то не залез… Да… Чё-то я такое спросить хотел…
– Погоди. Ты там про крест-то говорил?
– Крестовая отвёртка…
– Да, отвёртка… Так вот, зеркальце сними со «скандика» и в кармане всегда носи. Если невзгода какая или по хозяйству понадоблюсь – глянешь меня, Щучку. Только обязательно рукой проведи. Иначе не привижусь. Как зеницу ока береги зеркальце, в чужие руки попадёт – беда будет…
– Принято. Да… И ты сказала, решим, как… чтоб, ну, дрова сами в печку клалися.
– Ну да… Зеркальце в руке сожми, но не до хруста… Просто держи… и говори. Меня не вызывай. И про домашнее дело помни. Оно за мной… в любом случае…
– В каком любом? – насторожился Андрей.
– Ну, мало ли. Вдруг меня… выудят.
– Ну что ты говоришь такое?! Не выудят. Ты вон какая умная.
– Спасибо. Только тут не в уме дело.
– Ну, не знаю, – сказал Андрей сосредоточенно. – Да! Вспомнил! Вот ты говоришь, с финалом нельзя – от душевной покражи бережём, значит, меня. А здесь-то, – он на реку кивнул, – никакой покражи, одни нерьвы… Почему нельзя, чтоб заказник-то… сделался… Только молвить: «Вступись в силу!» – и всё.
– Ну, знаешь ли, это уж какое-то «По щучьему велению…», – холодно сказала Муза и, вильнув хвостом, ушла в дымчатую глубь.