А с бочкиным автономством выглядело так.
Соседка:
– Дак постой. А бурановски-то где следья?
Настасья, черпая ведром:
– А? Леший их разберёт. У писателей этих всё через… одно место.
– Наверно, «буран» сломался – он и его вытолкал.
– Дак следы должны быть.
– Дак погода смотри какая. Передуло.
– Хрен там передуло… Чё-то он кружат.
«Кружат» Настасья взяла с ангарского наречия – в смысле «путат», «привират».
Андрей вернулся, бросил мешок в сенях. Настасья попалась навстречу и потрогала мешок:
– Чё, и вся доб́ ыча? Не густо… Вон Семён приехали – щука и налим хороший… – и пошла на улицу. – А у нас как обэчно. В своём репертуаре… Зато романы пишем…
4. Собрание
Пришло письмо из Министерства с приглашением на совещание. Андрея раздёргало: поездка выбивала, несмотря на важность, расшатывала сосредоточенное и спокойное житьё. Он умел жить полосами: мог ишачить на стройке, копаться со снегоходом, в тайге неделями помогать Кириллу; но когда расчищал время для «писанины» – тут уж муха не гуди! Забуривался на Печку, где и лампа была, и даже поставец для книг, и аналойчик под тетрадку. И тогда покой должен был стоять над Восточной Сибирью, а если морозяки или пуржит – самое счастье. Никто не гремит моторами, не дёргает водой… Но если вдруг менять подшипник в снегоходе – «стихийно бедствие».
– Не пойму, чё ты дёргаесся… Я бы работал спокойно, – говорил Петро, – до обеда отписал, после часок на массу приплющ-щ-щил и на подшипник.
– Да не могу я так! Я те чё, подшипник? Хочу – в снегоходе кручусь, хочу – писанине учусь. У меня настрой.
– У тебя хоть с настроем, хоть всяко, а всегда раскоряка… – Петро качал головой. – Не-е-е, шир́ око шагать – штаны порвать…
Не успел замаячить поход в город, как пришлось ехать за Кириллом, у которого сломался снегоход. И снова Андрей поймал себя на растыке с братовьями: для Кирилла поломка – трагедия, а Андрей видел своё: Кирилл был нужен в деревне как главный и понятный мужикам закопёрщик в истории с «Заказом». Сам Андрюха со своей писаниной уже «из доверия вышел», стал непонятен своими устремлениями, а Кирюха был непререкаем. Пока. А у Петра и тут свой вердикт был: «Тут как? Живёшь без лоску, сидишь втихомолку, будешь свой хоть в доску, хоть в целую ёлку, а чуть нос за засов – всех повешают псов! Хе-хе…»
Деревня делилась на три лагеря. Охотники – раз. Просто здравомыслящие мужики и их жёны, которые задумку «Заказа» поддерживали, – два. А три – жители, которые никогда не ездили выше сотого километра по Кандакану и не интересовались, что там творится, но подозревали охотников в корыстных целях: дескать, «те ишо росомахи, хотят туровозов-то выжить и самем же турьё и возить, вот под себя и делают».
Тем более что один кручёный паренёк так и метил, мечту имел и размахом Эльвиры восхищался. Вот Андрея и подозревали в тайном союзе с этим парнишкой – здоровенным малым по фамилии Бах. Которого, понятно дело, все звали Моцартом. Из ссыльных немцев экибастузских, очень грамотный, собранный, умеющий строить отношения и по-городскому мягко-холёный на облик: всегда в незамасленных куртках и тёмных дорогих очках. Народ и роптал: «Чужими руками жар гресть хотят, мы подпишем, а имя ́ прибыток».
К Андрюхе и вовсе вопросы копились: у него объявился благодетель из города, меценат-подвижник, некий Карпыч, который то мотор ему дарил, то снегоход.
В общем, намечалось собрание охотников в гостевой у Петра, в отдельном домишке, где, бывало, и пушнину принимал заезжий приёмщик, и просто гулеванили мужики. Там рога и щучьи башки висели по стенам, на лиственничных овальных срезах и стоял огромный камин, в который была всунута железная печка. Камин этот взялся делать залётный один строитель. Петро приволок кучу камней, помогал, а тот всё пыхтел и говорил про «дымовой зуб». Зубок он не подрассчитал, и дым повалил наружу, а каминщик улетел, так и не сладив с тягой, но войдя в поселковую летопись как Дымовой Зуб.
Всех охотников обзвонили, объехали, но выяснилось, что главного вдохновителя и выразителя промыслового духа-то как раз и не будет. Был у них такой Роман Игнатьич Калакин, здоровенный мужик, кругломордо-щетинистый, шумный, весёлый, а главное, таёжник от бога, со всей глубиной погруженья в дело. Большинство мужиков по большей части сосредоточивались на устройстве снегоходных путиков и довольно механической проверке ловушек. Ромку же интересовало и много «бесполезного»: как зверь-птица живёт, чем и когда «питатца», куда и зачем ходит. Особенно его увлекала и восхищала своей силой и наглостью всеми ненавидимая росомаха. Петро звал его «юный натуралист» и уважал особо, а Ромка любил экзаменовать товарищей на знание повадок, с горечью отмечая, что «нич-чё-то вы» в науке звериной не смыслите.