– О, здоров́ о! – Борисыч посмотрел на часы, большие, блестящие и похожие на морскую мину, все в торчках, тоже сверкающих. – Ты во сколько с Эльвирой встречаешься?
– Как с Эль… – открыл рот Андрей. – Та-а-ак, теперь всё понятно. А ведь он ничего не сказал! От артист! Сказал, переговорить надо. Я думал, по участку…
Борисыч хрюкнул в нос и покачал головой:
– Это только Снитенко такой хреновиной может заниматься.
Андрей знал лично только двух туровозов, а Эльвиру, никогда не появляющуюся в посёлке, не видел и специально не изучал, зная, что она «видная», и опасаясь человеческой нотки, которая обязательно будет мешать и подталкивать к послаблениям. «Противника лучше держать на расстоянии, – философствовал Андрей, – чтобы не дай бог не почувствовать себя на его месте!»
Сейчас времени на философию не было: «Как можно меньше говорить и больше слушать. Ты наблюдаешь, она себя показывает. В этом твоя сила. Будет спрашивать про заказник – расслабить, сказать, что много вопросов… Застраховаться от её резких ходов, попыток найти кого-то влиятельного, чтобы выйти на Министерство… Пусть думает, что ничего страшного не происходит. С другой стороны, чем раньше она поймёт, что дело труба, тем меньше будет вкладываться и тем легче расстанется с накопленным… Можно, конечно, радикально всё пресечь и сказать: “Чтоб духу твоего не было на реке!” Но должна быть полная уверенность, что победишь. Она у тебя есть? Нет. Значит, сиди и слушай».
Приехал Снитенко, солидно-породистый, с незагорающей кожей, в молочную поросятинку, с нежными морщинками.
– Привет! А ты чё не сказал мне, что Эльвира будет?
Снитенко развёл руками:
– Ну-у-у… – замялся, забегал глазами, – она всё-таки наш заказчик… Попросила…
– Ты даёшь!
– Ладно, пойдём. Скоро подъедет.
Снитенко повёл Андрея в особый гостевой зальчик, к столу, заставленному тарелками: тонко нарезанные кварцево блестящие нельма, чир, муксун. Веером красно-рыжий голец. Бутерброды с красной икрой. Кедровый какой-то самогон. И тут же шаги: официант несёт жареную, в корочке, зубатку.
– Ну что, за встречу? – с надеждой спросил Снитенко, потянувшись к бутылке.
– Не, я не буду, – сосредоточенно сказал Андрей, продолжая раздражаться на Снитенко и зубря: «Молчать, слушать и не ставить себя на её место».
Раздались лёгкие шаги, и открылась дверь.
Как только он её увидел, сразу почувствовал себя на её месте. В её облике было главное – вольное и естественное «вполсилы». Налитая светлая порода. Никакого выпячивания, обозначения сильных черт: посмотрите, какая у меня талия… Нет. Светло-зелёные жакетик, юбка. Такие же сапожки. Волосы светлые, своего цвета, только чуть подпалённые с поверхности, в хвостик собранные. Лоб открытый, с пробором. Щёки, подбородок – всё плотное, богатое. Губы полные? Нет. Тугие. Нет. Всё не то. На ощупь? Как виноград, наверное… Прохладные…
И, как у людей с сильным подбородком, улыбка торжествующая, буквально врезается в щёки, великолепно обнажает зубы – как когда чистят передний ряд или показывают прикус.
И, наконец, глаза. Синие до халцедоновости. До арктической ясности… Почти не подкрашенные… И словно прозрачные – так в кварце свет играет… Не в кварце – во льду. Синева яркая, светлая, холодная. С цветовыми переходами – синь разной игры: от горной воды до плавника хариуса. И, главное, глаза длинные, а когда прищуривает, становятся ещё длиннее и сильней бьёт синева.
Официант предложил вина.
– Нет, что вы.
Андрей:
– Так, давайте сразу к делу, пока это совместное застолье нас не объединило, а то тут Пётр Петрович издипломатился весь…
Она будто не слышала:
– Мне очень нравятся реки, у них такая хорошая энергетика… Вода, мне кажется, намного добрее суши. У меня бабушка – эвенкийка. У нас намечаются новые локации.
– Актуальные? – спросил Андрей, не выносивший свиньяз. «Свиньязом» Карпыч называл иностранное безобразие в нашем языке.
– В каком смысле? – не поняла Эльвира и улыбнулась, снова ослепив собеседников.
– Ну… актуальные локации. Это новый швайнстрим. Швайншпрех, в смысле. Я думал, вы знаете.
Он смотрел в её глаза. Вворот про бабушку-эвенкийку выглядел как попытка усиления прав на речки с тайменями. Но и объяснял сильный, монументальный очерк скул и бровей. А главное – небывалое, запретное сочетание раскосости с холодной пылающей синевой. Когда она прищуривалась, глаза выглядели как два длинных полумесяца – углами вниз. Официант пошёл за кофием.