Они прошли по дорожке:
– Это вот Сани-самокаты. Роспись – что твоя хохлома… Смотри как сделаны! Из Енисейска, Женя там такой есть, у него музей упряжи, хомуты всякие, седёлки, в общем, конное дело. Как тебе?
Сани были великолепны. Расписные, с высоченными закруглениями полозьев. С мягким сиденьем и полостью.
– Так, а теперь главное…
И они подошли к Избушке на курьих ножках. Отличнейшее зимовье стояло на двух ногах, под которыми был припрятан поворотный диск с электромотором. Диск был внизу, и в глаза бросались прежде всего ноги – здоровенные, чешуйчатые: «Чистый лемех! Осина! На луковки такие идут, прости меня грешного! У Благочинного выпросил». Карпыч перекрестился и достал из кармана пульт с кнопками:
– Говори, ну! Обожди… Батарейки, что ль, сели? Так. Всё. Ну, говори!
– Что говорить? – не понял Андрей.
– Ну как что? – возмущённо всхрапнул Карпыч, вертя пульт. – Чё-то он тормозит… Надо Серёге позвонить. Да. Так… Ну… давай: избушка, там, избушка… Ну ты чё, сказок не читал? Писатель…
Андрей хотел было сказать: «Избушка…», но спохватился:
– Обожди!
И побежал в дом, в свою комнату, вытащил из рюкзака зеркальце и, сунув в карман, вернулся скачками и сияя от предстоящего.
– Ты куда сорвался?
– Да за телефоном, с Министерства звонить должны…
– Да пошли они… Готов?
– Давай. Готов. – Андрей держал руку в кармане на Зеркальце.
– Да что-т-ты! – всё воевал Карпыч с пультом.
– Избушка, избушка, повернись к забору передом, ко мне – задом.
Избушка плавно повернулась, как сказал Андрей, а Карпыч замер, ничего не понимая и тыкая на кнопки.
– Какого лешего. Обожди. Стой. Давай ещё раз. Давай: «Избу…»
– Избушка-избушка, – намеренно отчётливо продиктовал Андрей, – повернись к соседнему участку частью задней, к нам – фасадней.
– Да чё за хрень-то?! – крикнул Карпыч, глядя на крутящуюся избушку.
– Объясни, в чём дело-то!
– В чём, в чём… Она срабатывает раньше, чем я тыкну!
– Может, ты не туда тыкашь?!
– Да лан «не туда». Давай ещё раз.
Андрей больше не прикасался к Зеркальцу и дал Карпычу «сработать с пульта».
– Ну вот, это другое дело… – выдохнул Карпыч и ещё долго смотрел на пульт, тыкал его: – Да я говорил Серёге…
– Я слыхал про пульты, что они это… наводки могут давать…
– Да? – покачал головой Карпыч. – Барахло китайское… – И ещё раз посмотрел на пульт.
Карпыч сходил за закуской и бутылкой. Полезли в избушку, там уселись у окошка, и Карпыч включил обогрев – тепловую пушечку в виде маленького Змея Горыныча с огромными ноздрями, в которых красно светились спирали. В избушке Карпыч заставил Андрюху ещё повертеть избушкой, но уже не с пульта, а кнопкой на стене. Потом закруглил посиделку, вывел обратно Андрюху и тут же подрулил на снегоходе, спятился к Саням-самокатам:
– Цепляй! – И вдруг возмущённо замер. – Так. А ты в этом, что ли, поедешь? Н-да… Экип у тебя, конечно… – сказал он, глядя на Андрееву куртку, вполне, кстати, приличную и тёплую. Покачал головой. – Обожди!
И тут же притащил толстый, как подушка, пакет и погребец с закуской – тоже какой-то резной, расписной. С выдвижным хитрым рядком серебристых стаканчиков.
– На-ка померь! – сунул пакет, в котором оказалась пухлейшая дорогущая куртка с этикеткой и огромным количеством карманов. (Андрей положил туда телефон и долго не мог найти.)
Поехали кататься. Через два поворота Карпыч увидел лайкообразную собаку, белую с чёрными пятнами, и остановился возле её хозяйки, прихотливо одетой в дублёнку с вышивкой понизу и дублёную шапочку с белыми полукруглыми ушками. Сама же дама была неестественно толстогуба и масляно напомажена.
– Ну и как, сударыня? Ваша сука рабочая?
– Сука – я, а это сука!́ – сияя, ответила дама.
Карпыча это необыкновенно рассмешило, а Андрею стало тошновато.
– Это капитализьм! – развёл руками Карпыч.
На проводины приехали несколько друзей Карпыча, среди которых суетный дедок-писатель из журналистов, любитель эпиграмм, большой фантазёр и разносчик новостей, которого некоторые даже звали Кедровкой. Сам сухонький, с золотисто-серебряной щетинкой и складчатым лицом – щетинистые складки, как воротнички, охватывали подбородок и щёки.
Из них выглядывали утиный нос и добрые серые глаза в складочках.
Одет неофициально: в байковую рубашку, застёгнутую под горло, брюки чёрные в полосочку, очень высоко утянутые ремешком на пузике, так, что нижняя часть брюшка набухала беспомощно-выпукло.
Пётр Матвеич этот мёртвым взмором осаживал Карпыча, и тот несколько раз издавал его книги. На встречах с читателями Матвеич костерил на чём свет стоит «дельцов-мироедов» и напоминал, что скорее верблюд войдёт в игольно ушко, чем богатый – в Царствие Небесное. Сейчас, после третьей стопки, он завёл: