– Обожди, Матвеич! В какой розыск? Как её зовут?
– Зовут Мария, а фамилия… Да какая разница? Тут интрига важна! А фамилия, обожди, какая-то… рыбная… Помнишь, «лошадиная»?! Х-х-хе… Антон Палыч – сила… Постой… То ли Чебакова, то ли Кульбанова… Не то Крючкова…
– Не Щукина?
– Да, Щукина! Конечно, Щукина… Марья Щукина! – Матвеич всхрюкнул, мотнул головой. – Кульбанова… Дурак старый!
– Ну да. Я фотографию в милиции видел.
– Ну вот! – вскричал Матвеич. – Вот! А ты не веришь. Фома неверующий!
– А когда это произошло-то? Почему я не знаю?
– Да вот! Вот! – закричал он, с удовольствием употребляя это сибирское «вот» в значении «только что». – Вот! Месяц как Щукина в отпуске считалась, и месяц как хватились! И всё молчком. Пресса – цыц! А раз цыц, то, значит, дело ́ небело!́ Ничего-о-о, – с холодком и прищурившись, протянул Матвеич, – прокуратура разберётся. Так к чему я всё?! Эльвирку сейчас упекут… – сказал он высоким голосом и ударив на «упекут». И добавил твёрдо: – Упекут.
И посмотрел пристальнейше на Андрея, опустив голову, поднырнув, пригнувшись будто. И сказал, не выходя из подныра, глядя в упор, и негромко, по-делячески:
– Так ты подхвати этот рыбкооп-то. Возглавь! А? Хватит Карпыча-то доить! Ты же молодой. У тебя заказник теперь! Оно само в руки идёт! Как говорится, пяльцы в пальцы. Там же деньги сумасшедшие! Подхвати, и мы… такой фестивалище забабахаем. Как раньше, когда Валентин Григорич живой был. Э-э-эх! Мы поможем! Соберём своих всех! А? Толю Байбородина! Щербакова! И тёзку твоего с Усть-Кута! А то он совсем заплесневел там! Ну?! Хорошо Матвеич придумал?! Вот то-то! Поэтому, сударь ты мой, дай Бог тебе здравия. За тебя! И за наш план, так сказать, дайк!
Выпили, закусили малосольной нельмой. И тут уже Андрей решил докопаться до Матвеича, припереть его к стенке.
– Погоди, погоди, Матвеич. Ну ладно, допустим, Щукина эта в розыске.
– Да не в розыске, а пропала! Как ты не поймёшь-то?! В розыске разбойники! А это потерпевшая! – кричал Матвеич.
– Дак ты сам сказал, что в розыске. Ну ладно… Ты объясни мне: при чём тут я? Ты говоришь, что я гнездо там… расшевелил какое-то…
– Как при чём?! – возмущённо выдвинулся вперёд Матвеич. – А кто, интересно, проблему поднял? А поднять мало! Её нести надо! Как знамя части! Вот она вместо тебя и решилась!
– Как вместо меня?!
– Ка-ак? – вскричал Матвеич. – Да так: начиталась твоих книг! И пошла в бой! Так что и эта пропажа теперь на своей… товести… совести…
– Матвеич! – не выдержал Андрей. – Ты что несёшь?! Знаешь, по-моему, ты это, перебрал… и чё попало городишь… Давай закруглять это дело. Завтра работать…
Матвеич, отходчивый и добрый, испуганно втянулся лицом в свои складки, осел и сказал покладисто:
– Ох… И то верно, идти надо, а то разболтался Дед Мазай на завалинке…
Андрюху хоть Матвеич и раздражал, но он и жалел его, и помогал, и любил, и ценил за близость взглядов. Но сейчас хмель подтолкнул его к одному поступку, который бы он никогда себе не позволил, будучи трезвым.
Едва Пётр Матвеич вышел за «ворота»́ и потрусил по улице, освещённой огнями на разные лады и вкусы, как Андрей опружил ещё «полтишок» крепкой тёмно-жёлтой вкуснятины, и, нащупав в кармане Зеркальце, оседлал Сани самокатные и вырулил за участок, не забыв шепнуть Зеркальцу поработать с Воротцами.
Андрей понёсся по снежной улице, пятнисто, театрально и на «кажный лад» освещённую у каждого дома. Впереди мелькала фигурка Матвеича, удаляющаяся в лесистый кусок посёлка, и задача стояла обогнать его в самом заснеженном месте, чтобы взвить как можно больше снежной пыли. Главным было: первое – показать расписной бок саней, второе – доказать отсутствие хоть какого-либо намёка на моторчик или что-то тяглово-гужевое. Андрей потихоньку правил, зажав в руке Зеркальце, как рычажок, и, когда нужный участок оказался на пути, «наддал топи» и залёг на дно Саней, поручив им обогнать «наиболее залихватским образом, с показом борта, но без вываливания в снег отдателя сего приказа». Исполнив манёвр, он поглядел издали на замершую и крестящуюся фигуру Петра Матвеича.