И Андрей понёсся дальше, вдоль сияющих разновидностей чужого уюта, гирлянд всех сортов, бисерных каких-то нитей на замёрзших и словно искусственных деревцах. Всего того искусственного, женского, на фоне которого всё ярче представлялась прекрасная девушка, с тем редким сочетанием красоты душевной и телесной, которое и придавало её исчезновению роковую неизбежность. И горечь невообразимую. Потому он за честь бы почёл не то что жениться, а хотя бы и взглянуть на неё благоговейно.
Хмель есть хмель. А истомлённость одиночеством – истомлённость. Только таёжный мужик знает, как измятость трудом, преданность ветрам и морозам обостряет нехватку нежного, тёплого. И вроде бы бочки, брёвна, мясо да кровь должны образ женщины уничтожить, похоронить под опилками, рыбьей чешуёй-слизью… А ничего подобного!
Вдруг подумалось: как здорово бы встретить любую девушку, одиноко выгуливающую собачку, пусть даже хозяйку «суки»́, со всей её буржуазностью.
Сани мчались, и происходило дальнейшее нагнетание уюта, красивости, от которого Андрею было бы другой раз и грустно, но не после Карпычева крепкого. В дальний незнакомый угол занесли его Сани, в царство каких-то особенно мелких и льдисто-ярких гирлянд, фасадов, глядевших совсем тортообразно, и тяжеловесных германских машин, блестящих и будто нагуталиненных. На одном заманчиво прямом куске дороги он хорошо наддал ходу, как вдруг что-то пушистое, маленькое и белое выскочило прямо под сани, и визг раздался истошный.
«Стой!» – Рука на Зеркальце лежала неизменно, и сани встали, резанув боком. А Андрей вытащил на свет подмятую собачку, склонился над ней и, умудрившись снова нащупать Зеркальце, толканул Сани: «Быстро домой! Воротам открыться, когда потребуется». Сани понеслись, а через мгновение из проулка выбежала навстречу высокая женская фигура в длинной шубе – есть такие светлые шубы в объёмную рыбью ёлочку, как из пышного севрюжьего филе.
Белые волосы великолепно развевались.
Это была Эльвира.
Лицо раскрасневшееся. Выражение тревожное. Андрей нелепо стоял, держа на руках скулящую собачку.
– Что вы наделали?! Я звоню участковому! Это вы? С кем вы были?
– Здравствуйте… По-моему, ушиб. Давайте я свожу её…
– Нет уж. Извините. Так… Пойдёмте, несите… Мусечка… Кто с вами был? Называется: скрыться с места дорожно-транспортного происшествия.
– Да пьяный какой-то. Попросил подвезти. Это из «Русской Заимки». У них там праздник Мороза.
Всё произошло напротив её дома, двухэтажного, в дамском завитушечном стиле.
– Ну проходите… Куртка какая у вас… Охотники не такие уж и бедные, как вы изображаете в своих статьях…
Собачку положили в прихожей на диванчик с завитушечными деревянными частями – на таких в музеях сидят вахтёрши.
Андрею надо было разобраться с карманами. Телефон. Ключи. Зеркальце с собой, только незаметно вытащить из куртки и переложить в штаны. Всегда под рукой. Да и оставлять на вешалке опасно…
– Проходите.
Внутри дома был тот же завитушечный стиль с добавкой кукольности.
– Сейчас позвоню ветеринару. – Эльвира набрала номер. – Роман, зайдите срочно, пожалуйста. Жульен под санки попала.
Андрей вздрогнул. «Неужели она всё-таки видела? Хотя следы…»
Зашёл Роман, небольшой рыженький мол́ одец с матово-розовой кожицей и в запотевших круглых очках. Одна очковина поблёскивала. Андрей ощутил мгновенный прострел довольства оттого, что на фоне этого «крота-альбиноса» выглядит поувесистей.
– Это Андрей Шляхов, писатель.
– Очень приятно! – словно не веря, улыбнулся Роман. – Над чем сейчас работаете?
– Над заказником.
– В каком издательстве ждать?
– Пока не думал. Возникли корректировки драматургии.
– Ну что у нас? – Роман обратился к Жульенке. Та показательно заскулила, хотя до этого бодренько косила чёрным глазом и била хвостиком. Роман долго щупал собачку. – Ну да, небольшой ушиб.
Роман ушёл, а Эльвира принесла из холодильника какойто специальный сыр с минеральной плесенью, длинную бутылку чего-то вискиобразного и узкие бокальчики, всё сразу: тарелка – в одной руке, в другой – бутылка за горлышко, бокальчики за ножки – меж пальчиков….
– У меня такой шурум-бурум… – извинилась она, хотя порядок был идеальный. Всё стояло, лежало и висело как по струнке: стулья с пухлыми сиденьями и завитушечным деревом, картинки в рамочках с чем-то чёрно-бело-фотографическим: какими-то кроликами, корзинами. Всё регламентнофранцузское, словно не сама выбирала, а из руководства по уюту взяла.