Обычно речки рождаются на плоской высоте в какой-нибудь тундре. Кандакан же начинался в живеньком эдаком месте, со ступенчатыми скальными бережками, маленькими кедриками… Руслице уже узенькое, скалка подзакруглённая – так ладошка свечу прикрывает. Заиндевелый базальт в кубической сетке трещин, в белой пыли. Полынья под ладошкой. Ниже полыньи засахаренная промоина – в тепло промывало… Исток этот назывался Юктэ́ – по-эвенкийски ручей, ключ, полынья.
Андрей заглушил снегоход и затаив дыхание подошёл к полынье. Сердце колотилось. Полынья ходила прозрачным дымчато-синим варевом, чуть плескалась на края, и они были в кружевной оторочке. Кое-где налитая стеклом кайма от водяной плоскости отставала, и там ходила своя волнушечка, с воздушинами, с серебром, оловом, и оно плавилось, пульсировало кружками, пузырями, овалами.
– Ну где же ты? Щучка моя! Ты меня слышишь? Прости меня! Пожалуйста!
Полынья молчала и наплавляла кружевное серебро.
Андрей заготовил сухого листвяга. Рыже-красного мяся с кристаллами смолы. Развёл костёр у полыньи и приготовился коротать ночь у нодьи. Садилось солнце. Ясное небо бледнело, догорало и отражалось в полынье нежной полярной зеленью. Пар над полыньёй густел.
Выверенная до кристальной чуткости, настала ночь – с ранними звёздочками и нежным переходом от заката к синеве и черноте… И всё ухала бородатая неясыть, огромная, с филина, дымчато-серая совища. Самец подзывал самку, перелетая то ближе, то левее: «Ух. Ух-ух».
Андрей почти не спал, настолько естественно воспринимала обострённая душа происходящее вокруг. Под утро, когда мутной светаниной затеплилось с юга-востока небо со звёздочками, Андрей, сам не зная, чем ведомый и почему именно в эту секунду, встал и, скрипя снегом, подошёл к полынье и сел на корточки… Он просидел минуту, а может, и две – минуты лились так же плавно и отрешённо, как вода в Кандакане…
И вдруг в свете фонарика медленно подошла Щучка и положила голову на ледяное кружевце.
– Прости меня! – сказал Андрей.
Щучка молчала…
– Ну молви хоть слово! – Андрей заломил ледяное кружевце, намочив рукавицу. – Так же нельзя…
– Что… что ты наделал?! – еле слышно отозвалась Щучка. – Мы же тебе поверили… А ты чуть не сгубил всё.
– Ну прости… У меня как помутнение… Бес попутал…
– Я понимаю, что у неё свои чары, но ты-то должен понимать… Ты же не меня обидел…
– Ну прости! – вскричал Андрей.
– Не шуми… – Щучка помолчала. – Батя здесь… Здесь особенное место. Особой чистоты… Все что-то выполняют, исполняют. А мне, видишь, все наши помогают… Вот кедровка орешков принесла… Вон глухари… смотри, сколько настригли кедровых иголочек… И кедрики… стоят, замерли… Словно постриг принимают. Да-а-а… Ещё немного, и я…
– Что ты?
– Тоже здесь останусь. Если не произойдёт одно событие. Да. Никогда с тобой не говорила… в этом ключе…
– В этом Ключе! – горько скаламбурил Андрей. И вдруг словно колокольчики прокатились по округе: это взахлёб засмеялась белка на кедрике и синички-гаички.
– Видишь, насмешил их! Да, в этом Ключе. Но сам понимаешь, на всё воля чья. А ты что, впрямь тужить будешь?
– Щучка… о чём ты спрашиваешь?! И ты впрямь навсегда здесь останешься?!
– Здесь Батя стоит. Я молчать должна.
– Благословил?
– Сказал: подумать, не торопиться. А ты молодец, с анкетами хорошо поработал. Мы не ожидали…
Щучка помолчала и спросила как-то неуверенно, неожиданно мягко:
– Ты же не из-за Зеркальца приехал… Хотя всё равно… внутри нет-нет да и шепнёт кто-то: он Зеркальце хочет… пере… зарядить…
– Я сейчас его в Ключ брошу, если не веришь.
– Да верю, верю… Тихо только! Оно уже не будет работать. Да ты и так… справляешься. Лоптучанчик доложил… Гхе-гхе, – покашляла язвительно. – Нет, ну ты же са-а-ам всё хочешь делать, – протянула она по-дамски.
– Как Лоптучанчик?! – опешил Андрей.
– Так. Неважно…
Андрей помолчал…
– Ты на мой костёр пришла?
– У меня с огнём свои счёты. Ну да. Пришла.
– А что за счёты?
– Ну, такие. Свои. Ты ничего про меня не знаешь. Ладно… – она задумалась. – Знаешь, огонь из-под воды так странно выглядит. Старинно. Я ведь сначала и думать о тебе не хотела, не то что смотреть. А потом, когда увидела сквозь прозрачную воду твоё лицо, освещённое костром… и росчерки искр, и звёзды над тобой… Ты знаешь… во мне как-то перевернулось всё… Думаю, ну что я… ведь он столько прошёл всего, добрался… Не знаю… Я ведь давно на этот костёр смотрю.