Выбрать главу

У Андрея ком подкатил к горлу. Она помолчала:

– Хорошо, что ты приехал…

– А почему ты не спрашиваешь о… работе?

– А что спрашивать – все ждём решения. Постановления правительства региона. Ты всё, что мог, сделал.

– Нет, ну мало ли… Всякое бывает…

– Не всякое… Так. А… ты сетушечку-то выбрал, поди?

– Да нет, на Кирю оставлял.

– Пускай стоит. Ну всё. Поезжай с Богом!

– Я тебя увижу?

Но Щучка вильнула хвостом и ушла в синюю глубь.

По открытой дороге Андрей пошёл ходом, проехав то место, где ночевал у нодьи, и целя на Кирюхину базу. Уже стемнело, когда надо было пересечь огромную плоскую сопку, голую, с реденькими ёлочками и кедриками. Они стояли, олепленные снегом и прибитые ветрами до тихоокеанской приземистости и распластанности. Неровные фигуры, то однорукие, то с квадратными снежными комьями во всю ёлочку. Посветлу профиль был виден уходящим в следующую сопку. Сейчас стояла ночь, а дорога была передута в ровное белое поле. И ветрище – не такой и сильный, но укатать хватит. И стрельнуло: значит, всё-таки приловило меня… не там, так здесь… Пришлось вытаптывать свою дорогу – метров сто пройдёт, вернётся, проедет. Снова пройдёт, вернётся, проедет. Часа два ушло, но до базы доехал.

14. Длинный день

Той ветреной ночью север дорасчистил просторы, смахнул могучей рукой всякий намёк на непогодь и хмарь, и настала погода совсем уже весенняя. Ночью морозило, а днём жарило солнце и, если остановиться, на чёрном сиденье снегохода снежная пыль превращалась в капли. Андрей задержался в своей избушке на участке Кирилла. Рыбачил хариузов́, и было великолепно, что вовсю жжёт север вдоль по реке и на снегу горит на солнце ярко-рыжая хайрюзовая икра – на жарёху он порол рыбу сразу, пока не заколела.

Подпилил дров, сложил в поленницу листвень, поколотую пластами. Тащил их под мышками, как огромные прожилистые книги, испытывая какое-то ученическое, послушническое чувство, которое обязательно переживёшь в тайге – в труде и одиночестве. Чувство спасительное и помогающее, дающее светлую силу, заряд-прибавку, которая выручает и на материке, и в любом другом месте. И он думал об этой прибавке и о том, насколько она высока и нетленна по сравнению с прибылью, выжимаемой из тайги Эльвирообразными. И о брате Кирилле, вообще о мужиках, его товарищах, которые со своим святым отношением к тайге оказываются унизительно бессильными перед теми, для кого она лишь источник временной наживы. И что, если Кирилла лишить тайги, он погибнет, а такие, как Эльвира, мгновенно найдут другой повод для выгребки прибыли.

Кирилла, который должен был ехать на участок в этих же числах, он так и не дождался и двинулся домой. Недалеко от деревни он встретил Кирилла:

– Здоро́во! – весело сказал Кирилл, который всегда сколь сильно смурнел от невзгод, столь же открыто и искренне радовался просветам. – Чё, как дорога? – спросил он для проформы, хотя прекрасно видел, что дорога – хоть боком катись.

– Да, отличная. Хоть боком катись.

– Да я вижу, что хоть боком катись, – сказал, сияя, Кирилл и, следуя канону, тут же поставил на место младшего братца: – Ты это… сетушку протряси свою, раз уж едешь, я не успел вчера.

Потом Кирилл помолчал и выпалил:

– Новость тут! Заказник утвердили. В совет бумага пришла!

– Да т-ты ч-чё! – И братовья обнялись.

Это было недалеко от посёлка, и Андрей ехал в нарастающем счастливом упоении, словно вся важность, весь размах, разлёт случившегося не могли дойти, поместиться в сердце и голове и нуждались в помощи налетающего ветра, ликующей весенней дали, которая тоже приходовала, обживала новость постепенно и словно не веря. Когда Андрей начинал пробивать заказник, было полное незнание расстановки интересов и связей, привычное ощущение сопротивления каких-то чуждых и превосходящих сил. Каждая небольшая победа мгновенно лишала чувства яви, и начинало казаться, что ты в окружении небывалого и незаслуженного сна. Вот и сейчас требовалось время, чтобы случившееся дошло, стало частью тебя, а справедливость случившегося перестала казаться чьей-то оплошностью.

Ветер обжигал, но за стеклом было тепло от сияющего солнца. Уже показались остров, скалы с щербатыми поясами напротив посёлка, и под напором налетающего воздуха событие всё глубже вжимало в душу, поглощало, объединяя с окружающим в праздничное сияние. В этот момент Андрюха засмотрелся на черновину на берегу, соскочил с дороги, и его крепко тряхануло на торосине. Эта встряска окончательно утвердила в душе случившееся и налило таким счастьем победы, что он готов был расцеловать любое живое существо, любую тварь дрожащую, что попадётся на пути. Он увидел угольно-чёрного косача, который вылетел на лёд, обживая площадку для какой-то своей пробной подтоковки. Андрюха даже ломанулся к нему, но тот быстро слетел.