День стоял длинный, и Андрей решил «протрясти сетушку, раз уж едет» и подъехал к заплавленной снегом ледяной пирамидке, словно подводившей итог целой зимы. На неё были навалены, как на гербе, перекрещенные пешня и черпак. Он раздолбил пешнёй лёд и не спеша вытаскивал крошку черпаком из сетки, доращивал кучу новыми голубыми осколками, плавлено сияющими на солнце. Он ссадил пешнёй шкурку на черёмуховом крючке, и она, простоявшая во льду зиму, вдруг победно запахла весной.
Дымчатая вода ходила вверх-вниз. Андрей тянул сеть, и вдруг, не веря своим очам, увидел в самом начале одним уголочком рта сидящую Щучку! И, прижав сеть коленом, глянув на небо и сопки, вздел руки, сжатые в кулаки, встряс ими победно, а потом наклонился и поцеловал Щучку в мокро-холодный и блестящий на солнце башмак морды.
В ту же секунду искрами горной воды, брызгами нездешнего света окатило, ослепило, закидало очи, натруженные дорогой, выжженные солнцем, продутые ветром, а когда он вытер их тылом измызганной рукавицы – предстала пред ним чудная дев́ ица со знакомым и прекрасным лицом…
– Ну здравствуй, мой хороший! Я и есть Марья Щукина. С победой тебя!
15. Городские новостя
Новое утро было таким же синим и ясным, и так же стойко тянул северок с Кандакана.
– А вы на рейсовом прилетели? – щедро улыбаясь, спрашивала Настасья, ставя на стол тарелки и кружки. На столе белело нечто, укрытое рушником. Настасья «налож́ ила» пшённой молочной кашки, творога со сметаной, а потом сняла, сдёрнула белое полотенце с черёмуховых шаньг, сделав это таким же невообразимым рывком, каким в выставочном павильоне снимают покрывало с несусветно-космического достижения. Андрей, жуя, отвечал:
– Да она на каком-то непонятном… чав-чав… Якутский какой-то борт… маленький… То ли рыбаки… Вообще подсели за островом. Делать не хрен людям…
– Но, понятно… А то я чё-то не слыхала вертолёта-то. Сепаратор гудит. Чё там, в Багдаме,́ аэропорт-то доделали?
– Ой, я и не обратила внимания… Дорога такая…
– Ну а ты, Андрей, почему мне не сказал, что ждёшь-то… Хорошо вот, ты ехал как раз… А еслив не успел бы? Человек не знает никого… Как-то всё у тебя легкомысленно. Маша, кушайте, кушайте. Меня не слушайте.
– Интересная… – прыснул Андрей, допивая жирнющее молоко… – сама наговорит, и «не слушайте…»
– Я вам, Маша, тогда опеть в зале на диване постелю. Там как раз телевизор. Не на печке же вам, правда… Да и не культурно… Вот вы повлияйте на Андрея, чтоб он… это… поинтенсивней стройку-то закончил… долгострой этот…
Андрей аж рот открыл: Настасья в жизни не говорила слова «интенсивней».
– Ладно, я пошла управляться. Отдыхайте. В зал вон переходите. Пульт на столике.
Настасья ушла.
– Ну что, пойдём… Давай я туда поинтенсивней чайку принесу.
Андрей отодвинул штору, и они сели на диван. Он смотрел на Машино лицо, на прошитую солнцем боковую светлинку её глаз, глубоких, серо-зелёных… На рельефно выбранные, чуть впалые щёки, на спадающие вдоль них тёмно-русые волосы, обильные, нечёсаные, словно врождённо пахнущие чем-то душисто-хвойным, пихтов́ ым.
– Как же я вчера заснула… Ничего не помню.
– Что тебе снилось?
– Ни-че-го. Под утро только мама приснилась. Надо звонить… Щас соберусь с силами.
– Хочешь, я позвоню… Да… А я, главное, видел в милиции портрет твой. Карпыч ещё сказал: «Хороша Маша, да не наша».
Маша улыбнулась. Потом вздохнула:
– Ну что, дашь мне телефон?
Едва он потянулся, как телефон сам собой зазвонил, и Андрей, увидев, что это Матвеич, закатил было глаза и хотел не брать, но Маша сказала:
– Послушай человека.
Матвеич поздоровался и расслабленно начал:
– Не занят, нет? Да подождут дела, в лес не убегут. Я тут вчера маленько позволил себе… Сегодня поправляю здоровьишко… Я, слушай, эпиграмму написал. Про этих… дерунов заморских… Ну, слушай:
– Отлично, Матвеич! А почему именно журавлей?
– Неважно… А ты слышал новость-то? Обожди, очки возьму. Ну вот, читаю: ЧП в спа-салоне «Ля-Броше» на Цементников, 19. Срочно. Так-то, так-то… Это всё так… водица… Вот! Неизвестный пронёс и выпустил в бассейн живую щуку. В бассейне в тот момент шёл сеанс терапии, – Матвеич прочитал по слогам, – а-ква-ре-лакс после комплекса процедур. Вишь чё, «авторелакс» у них… Как нам рассказала сотрудница салона Далида Гарипова, акварелакс является самым важным, завершающим этапом в четырёхчасовой программе ухода за телом. Тэк-тэк-тэк… В общем, ни лешего не узнали, э-э-э… Сотрудница находилась в состоянии, близком к шоковому. А ты как думала, милая? В бассейне в тот момент выполняли… релакс-дайв-свимминговый комплекс около пятнадцати посетительниц. Пять из них на данный момент находятся в тяжёлом психологическом состоянии и нуждаются в срочной реабилитации. Среди них Камелия Прокопчук (хе, Камелия! Чем вот родители думают, так называя?!), генеральный директор художественной арт-студии «Этуаль де кошон». У Камелии врождённая аллергия на рыбью слизь. Также на неё удручающее впечатление производит зелёный цвет, который она, как заявляет, никогда не оденет («Не наденет», неучи!), в отличие от розового. Во даёт! Не соскучишься. Обожди, я хлебну тут одной штучки… Эх, твоё здоровье! Крепка броня… брр… и танки наши быстры…