Мир, надломленный войной, обнажил своё первобытное начало: люди истребляют друг друга, собаки приходят к ним за куском.
– …Сучечка, миленькая, ей рожать пора, вот она и пришла. – Высокий боец в «горке» присел на корточки возле желтоватого окраса собаки с раздутым животом, гладит её по голове. На улице холодно, идёт дождь, собака пробралась в казарму, вскарабкалась по ступенькам на площадку лестничного марша и устроилась там. – Сейчас я тебе тёплого принесу.
Боец уходит и возвращается с ворохом тряпок, обустраивает собаке лёжку.
– Она же мать, она же со-ба-ка… Безвинное существо. Люди бьются, убивают друг друга, а ей нужно родить детей и выкормить. У меня дочь взрослая в Авдеевке под укропами, а сыночек – в Ясиноватой. И вот они пуляют по моему сыну, а мы, так получается, должны пулять в ответ. По дочери моей, может быть! И так всю войну. Вот что это?! А собака – бедная, добрая… Она знает, что мы её не обидим. Не бойся, миленькая. Сейчас я тут у решётки ещё подоткну, чтобы твои кутята с лестницы не свалились. – Он скатывает валиком тряпку и закрывает ею просветы между прутьями. – Мокрая вся, дрожит, боится. Не бойся, милая. Всё будет хорошо.
Мимо идут девочки-военфельдшеры.
– Дуб, а Дуб… ты у неё роды, что ли, принимать собрался?
– А что, и приму!
– А ты подумал: вот она родит, щенята начнут ползать по казарме, потом – лужицы, погадки. Что нам на это командование скажет?
– Я договорюсь.
Вскоре возле ложа собаки собирается целый консилиум. Появляется идея сколотить будку во дворе располаги и определить псицу туда, чтобы не нарушать военный быт. Зовут Валеру. Тот говорит, что будку сделать, конечно, можно… Наконец кто-то догадывается осмотреть собаку.
– Что-то у неё соски совсем не набухшие, – с сомнением говорит Валера.
Они с военфельдшером Оксаной щупают суке живот.
– Не чувствую никакой предродовой активности… – сообщает Оксана.
– Значит, она заранее готовится! – утверждает Дуб. – Я не дам её на улицу выгнать… – горячится он. На глазах у здорового мужика выступают слёзы.
– Да не беременная она, просто жирная, – наконец заключает Валера.
Военные стоят вокруг хитрой суки, та уютно устроилась на принесённых тряпках, довольно прикрыла глаза и сопит.
– Тьфу ты, – говорит Дуб. – Ну, лежи тут, пока дождь.
Расскажи, как я взял Мариуполь
«Напиши мне потом, как живому, письмо… Напиши, что я взял Мариуполь», – я читаю это стихотворение Дмитрия Мельникова, находясь в Севастополе, в то время как знакомая мне воинская часть уже выдвинулась на подступы к «Марику», как называют Мариуполь дончане между собой.
«Хреновое какое пророчество», – думаю я, сохраняя стихи в избранное. Стих, впрочем, великолепный.
Неделю спустя мы с военными медиками батальона ожидаем на перекрёстке машину с ранеными. В створе улицы прифронтового посёлка урчит грузовик. Невысокий щуплый мужчина лет тридцати пяти – сорока слетает с борта военного «Урала», словно воробей. За ним пружинисто прыгает напарник – повыше и помоложе.
– Тарком!
– Добрый!
Отвечают они в ответ на просьбу назвать их имена.
Оба они с полчаса назад вышли в буквальном смысле из огня. Неприятель зажёг бронебойно-зажигательными сначала третий этаж здания, где они закрепились, – «там лежали наши вещи», а «вещи» для бойца – это не какой-то левый хабар, это рюкзаки с пайком, водой, сидушки-«пеножопы», иногда – снятые разгрузки («броник снимать запрещено, разгрузку – можно»). Потом зажгли этаж четвёртый, и вскоре уже полыхала лестница.
Странно: чему в бетонной многоэтажке гореть?.. Но она горит.
Отделение спускалось по внешней стене, цепляясь за балконы и кондиционеры.
– Вот, руки изрезали, – улыбнулся Тарком. У обоих руки в бинтах, варежками. – Я до войны работал промышленным альпинистом – пригодилось, – снова улыбка.
Машина военной «Скорой» отвезла бойцов в больницу Новоазовска. В больнице они не остались, вернулись в строй.
– Тарком – это потому, что у нас до войны была команда спортивная, называлась «Тарзан». Я был капитаном. Тарком – это «Тарзан-команда» сокращённо. А так меня Виктором зовут. Я с Херсонщины, заповедник Аскания-Нова, слышали?..
Я слышала, мне мама рассказывала. В молодости она работала в геологических партиях и много ездила по всяким неочевидным местам. Работала в том числе на Земле Франца-Иосифа, где отморозила зубы. И было два места, куда она хотела когда-нибудь вернуться, ну, кроме родного Владивостока: озеро Иссык-Куль в Киргизии и заповедник Аскания-Нова, с девяносто первого года – под Украиной. Мама умерла в начале марта в Севастополе, как раз в те дни, когда российская армия заходила в Херсонскую область.