– Знаете, Наташа, я всё не могу отвязаться от мысли. Вот кого-кого… а не думала, что Виктора убьют. Он такой спокойный был, опытный. До войны в Мариуполе жил, немного до своего дома не дошёл, вы знаете?..
– Витю Таркома убили? – У меня садится голос.
– Да, а вы не знали?..
Взяли первый этаж, второй был тих, Тарком вышел в лестничный пролёт. Пуля прилетела сверху, точно в каску и на этот раз не по касательной.
Старый казачий храм Святого Александра Невского в селе Красноармейское печально звонит в серое небо. После службы мы возвращаемся в расположение, вдоль дороги в изумрудной траве возлежат упитанные рыжие коровы. Я ухожу на спортплощадку; там, на краю футбольного поля, – поваленное дерево: кора давно сползла, ствол серебрист и отполирован дождями, ветром и задами болельщиков. Присаживаюсь и щёлкаю заметку в телефоне, ту самую, с хреновым пророчеством: «Я не умер, я сплю, и к моим сапогам подступает Азовское море»…
Несколько дней спустя наша машина идёт по бульвару Меотиды, газон по правую руку утыкан табличками «мины» – ещё накануне их не было, а сегодня здесь уже прошли сапёры. В створе улицы открывается другой бульвар, с променадом. Долго-долго он тянется вдоль высокого берега, за которым открывается голубеющая морская гладь.
Морской бульвар
– …Наш дом угловой, видите? – Мужчина в трениках, с всклокоченными пегими волосами – не разберёшь, то ли седина, то ли просто пыль – обернулся к длинному жилому зданию в чёрных подпалинах пожара. – И они… люди, когда они выходили, когда бежали из города, все шли через наш двор. И с Комсомольского бульвара, и с бульвара Двадцатипятилетия. Многие оставляли у нас своих стариков. Да что я! Они их попросту бросали.
– Живых?
– И живых, и мёртвых. – Голос мужчины перешёл на шёпот. – Но и некоторые живые потом умирали. У нас там четырнадцать могил, видите, у забора? Пойдёмте, я покажу.
Я проследила за его взглядом. У забора, в поднимающейся зелени, торчал ряд тонких крестиков, сработанных из белых реек.
– Первые тела у нас появились после пожара. Мы их вынесли во двор и положили там, где детская площадка, – продолжал мужчина. – И тут зашли чеченцы. Говорят: «Что это у вас тела во дворе? Не по-христиански». Нам стало стыдно: чеченцы учат нас христианству. И мы начали создавать этот… некрополь. Пойдёмте, я покажу, – настойчиво повторил он.
За месяц поездок в разрушенный город таких могил я видела множество. Поэтому больше беспокоили живые; а пока я стояла и смотрела на этот пробуждаемый весною южный двор. От эффектной сталинки в торце осталась лишь коробка, сиротливо торчали колонны щегольской террасы, сквозь проёмы было видно синее небо: задняя стена здания местами обрушилась. Старая акация на краю двора побита осколками, из ствола выхвачен кусок. Дерево при этом зеленело.
– Может, и выживет, – сказал один из военных нашей группы.
«Вряд ли», – подумала я; рана в стволе была глубокой: срезан луб и отколот кусок сердцевины.
– Кого-нибудь из стариков вам удалось вых́ одить?
– Да. За некоторыми потом приехали. Сейчас осталась одна женщина… ей за восемьдесят, но она помогала нам других выхаживать. А кого вых́ одить не смогли – обмывала и обряжала тоже она.
Женщина, баба Нина, сидела на крылечке одной из парадных, опираясь на клюку.
– Доця, говори голоснише, я чую вже похано… – сообщила она на мове.
Родные бабы Нины были, как я поняла, в Запорожской области, в Мариуполе оставался несовершеннолетний внук, но его вывезли в эвакуацию ещё в марте, и она не знала куда. Из речи бабы Нины следовало, что вся её родня – прекрасные люди, но Виталий – так звали мужчину с пыльными волосами – «просто золото, а не мужик». Было ясно тем не менее, что ни её украинская родня, ни мальчик за нею в ближайшее время не приедут.
– Будем вас вывозить к российским врачам, если согласитесь, – предложила я.
– Да? Годно… А як це буде?
– Вот товарищи военные помогут. Приедем в следующий раз на большой машине и заберём вас.
– Годно, годно… Согласна.
Другая украинская старушка, Клавдия, из дома на полкилометра ближе к заводу «Азовсталь», выезжать тогда отказалась. Она тоже долго перечисляла свою родню: дочка под Волновахой, родные в Запорожской области и под Винницей, а потом раскололась: «Унучка у мене здеся… их выгнав с будинку “Азов” и погнав их на завод. Буду чекати…»