Традиции & Авангард. №4 (19) 2023 [litres]

Эрозия

Горсту Янссену

Скольжение воды. Ожоги ветра
Умеренно красны на переносице.
Опутанные водорослями смерти,
Звук с заиканьем, – и в округу просятся,
И вязнут в ней, как в истоплённом масле.
Парализуют слух обвалы времени.
В безритмовой конвульсионной пляске
Срывает пуговицы с пуза у беременного,
В нём стержень – амариллис, до момента
Того, когда желеобразный пьяница
Доест реальность – разума плаценту
И этих элементов не останется.
И вот тогда в себя рожает Янссен
Свой алфавит – железо плюс эрозия.
Разорванный и родами, и танцем,
Отцеживает жирное молозиво.
Отлитых литер капли не текут —
Взрывают воздух выхоложенный.
От белых молний у него во рту,
Как ножницами отделяемы,
Отрезки текста. Обрастая льдом,
Они войдут в цветные очи рыб.
Один укол цветным карандашом —
Конец их непотраченной судьбы.
Неполный миг приклеился к среде
Той (бывший неубитый рыбий глаз).
Он золотом подсвечивал себе,
Но свет истёк и в жидкости погас.
Обрушивалась птица на песок,
Песок смешала с каплями тепла.
Фрагмент песчаный красным обволок
Рисунок красный красного стекла.
Железный привкус грохота в слюне,
Слюной проклеен заржавевший китч.
На горле колуна, на порванной губе
Судьба играет новый паралич.
От маяка, ночами навсегда,
Рябь заиканья в гамбургском порту…
Он бреется, и сбритая вода
Такая сладковатая во рту.

О фотографе

Ноги стёсаны щебнем
От ступней до колен.
Этим модным леченьем
Лечит каждый, кто нем,
Свою речь.
Так фронтально, как ветер,
Аравийский самум,
Время – метр на метр,
В идентичный валун —
Влипло.
Больно ль? Больно ли? Больно?
Дверь в реке, аспирин —
Нет – окно слуховое
Отодрал, отворил
Вентиль.
Из отверстия крысы
И шуршат, и текут.
Время, время изгрызли
До часов и минут.
Больно ль?
В белом фотобумаги
Прожигает лучом,
Раньше вспыхнувший магний
В центре времени.
Чьё время?

Гедрюс Мацкявичус

1.

В песок и камни сеяли зерно
Руками мёртвыми с тяжёлыми перстнями,
И там зерно лежало меж камнями
У сердца, не отысканного мной.
Горело утешенье на костре
И разлеталось пепельной бумагой.
Оно летит без строчек и помарок
И никогда не прилетит ко мне.
И сны собак будили королей,
Глазами жаб в мир пялились мадонны,
Я слышал оргазмические стоны,
То солнце нежно жарило детей.
Стенали арфы от разрыва струн,
И Ева источала яд глазами,
Ужи шептались между деревами
В неверном свете трёх неравных лун.
Заухали на ветер три совы,
И три мыша с хвостами серпантином
Рожениц трёх прогрызли три вагины
И стали вровень высохшей травы.
Детей, сменявших радугу на хлеб,
Автобусы везут в страну Невинность.
И нож судьбы выходит через спину,
И кровью пахнет выменянный хлеб.

2.

Года мои – стираное бельё,
Раскиданы чем-то, чего боюсь.
Но мне-то известно лицо её,
И я от него в конце отлучусь.
За прошлое я заплатил с лихвой,
За новое в будущем заплачу:
Рублями, монетками, сам собой,
О прочих оброках молчу, молчу.
Я падаю, падаю в белый крик:
Каким же весёлым ты был тогда —
Но был я всегда молодой старик,
И кровь моя сладкая, как руда.
И участь подранка – клевать елей
С руки Божества, а возможно, Трёх.
А участь пространства ещё страшней,
И это его Божествам упрёк.

3.

И ты, уже любившая три дня,
сжигала пальцы, согревала холод.
Вытаскивала камни для меня.
Тянула нить из кокона огня.
И оттирала пот камней подолом.
Кипела кровь и падала на снег.
И кровный лёд оплавился неровно.
Искрились перья. Ангел-человек
бежал от поезда, и был полётом бег.
И камнем становился пепел кровный.
Я – чётки. Я – на гвоздике висел.
Пришпиленный к стене больного дома.
Серел и становился чёрным мел.
И дом больной больным огнём горел.
Сгорел и я от шорохов погрома.
Не станет нашим прошлое твоё.
И амальгама в патине утонет.
Огонь на ветер нас не отпоёт:
о том, как пеплом становился лёд,
как я, твой пепел, падаю в ладони.