В сновидении, не в сновидении,В замогильном союзе племёнВот и я – о воссоединенииВижу вечный провидческий сон.
Я десятки годов перелистыватьНаучилась, где гордо и злоШли по морде друг друга насвистыватьБрат на брата, село на село.
Проредили славянские головы,Напросились на братский приём.Там, за временем, в новые сёла выЗавезёте наш общий геном.
Не сейчас через главку поганую,В сносках, в скобках, в последней строке,Через музыку мира органную,На едином вися волоске,
Никуда друг от друга не деться нам,Сколько чуждое ни славословь.Слышишь суржик в звучании девственном?Он мудрее, чем братская кровь.
«Говорят, всё это – вон та планета, и та планета…»
Говорят, всё это – вон та планета, и та планета,И звёзды, которым конца и края нету, —Рождено посредством взрыва, посредством света,Озарившего небытие. Продолжая этуАналогию, теперь и твоя анкетаНачинается сызнова после склейки скелета.
Появились ли звёзды, как выглядит новый орден?Долетает ли до палаты запах сирени?Мир, который взорван, где теперь похоронен?Не приходят ли возлюбленные твои тени,Пока ты лежишь под капельницей, потусторонен,Договариваешься с мирозданием об обмене,
О возврате отобранного. Но едва лиСхлопнется, что разверзлось на всю Вселенную нашу.С днём рожденья тебя! Бери, что дали,Мимо тебя не пронесут эту чашу.А ты всё просишь и просишь, чтобы не убивалиСашу.
Куропатки
Он вышел из пролесочка на них.– Откуда? Кто?Он с головы до пятокПохолодел и туловом поник,Но прошептал:
– Ходил на куропаток.За лесом на развилке в этот часЛетали пух и перья. Нарастая,Звук вертолёта слышался. С террасСлеталась местных пёстренькая стая.
Сосед твердил: «Рванёт, не подходи».Вытаскивал дымящееся тело.Заступница стояла позадиВрачей и оперов из райотдела.
Медбрат слегка ощупывал:«Живой!Лежи пока, сейчас дадут носилки».И мёртвый Злой висел вниз головойВ обугленной машине у развилки.
Чужак ушёл не дальше патруля.Там и скрутили. Влип, как кура в ощип.Так мстит нижегородская земляЗа русский лес, за куропаток, в общем.
Проводница
«Погиб, – ей сказали в трубку, – и все, кто с ним».Она закричала, на полустанке стоя:«Максим! Максим!За что мне такое?!»
«Пошла, – говорит, – конечно, в храм».Пассажирка дала молитву, которой тожеМолится.В Хабаровске ей велели прахЗабирать.Пробегает мороз по коже,
Пробирает холодный ветер. И обе мыПлачем, обнявшись, в тени вагона,Потому что война одна на всех, хоть ты из Костромы,Хоть со среднего Дона.
И сыновья – одни на всех. Двадцать пять.Диабет. Трое детей. Вызвался добровольцем.Что же ты наделал, сыне? Где тебя искать?По каким моргам, сыне, к каким идти богомольцам?
Мы стоим на перроне.Она говорит: «ПришёлНедавно живой.Прикрылся хохляцким трупом сыночекИ выжил один из всей миномётной роты. ХохолПригодился, вырвало взрывом у того позвоночник.
Забрал документы своих двухсотых с передовой,Чтобы не мыкались вдовы, доказательства собирая.Он пришёл домой. Он живой.Что же ты ревёшь, моя дорогая?!»
Она проводница. Стоянка поезда тридцать минут, скользяИз Москвы до Благовещенска, едет поезд «Россия». Заключаем:«Нас победить нельзя».Поднимаемся в тамбур. Отправляемся. Отогреваемся чаем.
«Младенец плачет вдумчиво. Отец…»
Младенец плачет вдумчиво. ОтецТихонько свирепеет: «Чё ж те надо?»А на моём плече храпит боец,Немолодой, как Димка из спецназа.
Отложен рейс. Объявлен план «Ковёр»,Над лётным – усиление режима,Поскольку демон крылья распростёр,И кружится, и кружится, вражина.
Запеть бы «Чёрный ворон» всей страной…Но спит боец, привычный к стаям птичьим,И больше «Что ж ты вьёшься надо мной?..»Младенец не орёт и вверх не тычет.
И мы без всякой паники сидим:Ждём рейса, не гундим – для непонявших.И тьфу на них вообще. Так победим.Никто не сомневается из наших.