На смерть А. Ф
Мелких движений и осторожных взглядовТайный язык опасней змеиных ядов,Может убить, может прожечь и можетК жизни вернуть, когда с перебором пожил.
Это у нас и было. Важны детали.Дружеские объятья на карнавале,Лёгких касаний на коже следы плавленья,Жарких столбцов безликие откровенья.
Долгой дорогой в бескрайней степи, в салонеАвтомобиля слипшиеся ладони,Танец фаланг, их перекрестий нега,Я тебя отмолила тогда у неба.
Мне «невозможность» имя. Не я решаю.Дважды одних и тех же не воскрешаю.Что же, прощай, тишайшая моя тайна,В годы любви воспетая мной детально.
«Резко не вставай, ударит в глазоньки…»
– Резко не вставай, ударит в глазоньки, —Подливая, крякал сиплый дед.Во дворе у вросшей в землю мазанкиМне накрыли праздничный обед.
Пухлая Галина ПоликарповнаПодносила яства ко столу.Летний зной вливался в вены капельно.Распускался полдень по селу.
В доме рушниками полки выстланы,В комнатёнках сплошь половики.На луга с утра коровы высланы,Вон они пасутся у реки.
Что бы он сказал теперь о родине,Как бы тряс плешивой головой?Хорошо, что все дороги пройденыИ лежит не там, а под Москвой
Наш Петрович, так оравший: «Сволочи!» —Что осип под Киевом в бою.За тебя я выпью самогоночки.Помню, помню – резко не встаю.
«Бойцы в вагоне-ресторане…»
Бойцы в вагоне-ресторанеОбратно едут, на Ростов.Потом такси до поля брани,Верблюжье ухо блокпостов.
Они бывалые, бухие,Блатняк заводят, матом жгут.На них военный зов РоссииЗатянут, как над раной жгут.
Сквозь гул колёс одномоментноОбрывки крика бьют вразлёт:О том, что Путин стопроцентноМужик и точно патриот.
О том, что надо помнить павших…И снова пьют, как ни взгляну.Официанток недоспавшихПугает крик: «Ещё одну!»
Они сойдут толпой хмельною,И дёрнет дальше, как в бега,Состав, везущий стороноюТверёзых граждан на юга.
Родина
Захару Прилепину
Гудящая в веках стальными лопастями,Глубинная моя, горящая дотла,Как выживаешь ты, забытая властями,Как выживаешь ты, не помнящая зла?
Отдав своих солдат на дальние заставы,Сусеки поскребёшь и – в общий хоровод.Как выживаешь ты, народ моей державы,Далёкий от столиц, столицам тем оплот?
Несуетная ширь, стоишь ты, подбоченясь,Надмирная, как лик надвратного Христа,Ты Китежем всплывёшь, взродишься птицей Феникс,Воскреснешь, воссияв, – до нового креста.
А как хотела ты? – владелица пространства,Мать лучших из людей, чистилище племён.О, я люблю в тебе вот это постоянство,Охранный твой удел, победный перезвон.
Я в мыслях всю тебя обозреваю разом,И вижу каждый двор, и слышу каждый всплескКолодезной воды и ржанье за лабазом,Ночного костерка дохристианский треск.
Я знаю, как тебе даётся пропитанье,И знаю, как тебе даётся ореолСияющих границ, вдовиц твоих камланье,Закланье городов и вымиранье сёл.
Ты знаешь и сама всё о себе, о том, какРастерзывать себя, и взращивать себя,И возвращаться вновь в стоических потомках,По ранним яровым пылищею клубя.
«Боец проспал весь день на верхней полке…»
Боец проспал весь день на верхней полке.Не застелив постель, не съев лапшикакой-нибудь, не сдёрнув гимнастёрки,Ну, или что у них поверх души.
Спал до утра от самого Ростова.Мы даже взглядом не пересеклись.Устал боец смертельно. Что такого?Пусть спит. Вчерашний бой, ему не снись.
«Пусть спит», – я повторила проводнице,Вздыхающей: «Оплачено ж бельё».«Пусть спит», – она шепнула. До столицыМы сторожили это забытьё,
Небытие, период переходныйС того на этот свет – на свет дневной.Вот так, потусторонний и голодный,Проспал солдат обратный путь домой.
И что с того, что, заходя несмелоВ плацкарт, я не спросила ничего.«Брат, на побывку? Как там было дело?..»Кто я такая – спрашивать его.
«Я говорю ему: «Вам врут»…»
Я говорю ему: «Вам врут».Он отвечает мне: «Врут вам».Брату ли брат или Бруту Брут —Время расставит всё по местам.
Кто мы друг другу и – вообще:Кто за империю вдоль Донца,Кто – за свободу и шпик в борще —Всаживает шрапнель в отца.