«Грязная одежда, чистое бельё —…»
Военфельдшеру Игле
Грязная одежда, чистое бельё —Вот и всё, что скажут в оправдание моё,Коль в «буханке» фельдшерской будут разрезать.На комке, шевроном – Богомать.
Фельдшерица кинет перевязочный пакетСтороной кровавой – в белый свет.Рассечёт штанины и чистое бельё,Ну а дальше – всё, что есть, моё.
Распростёрт носилками, закреплён ремнём.Лик печальный девичий – не о том.Было бы неловко мне перед ним лежать.Глядь – ко мне склоняетсяБогомать.
«Мои друзья идут по жизни маршем…»
Мои друзья идут по жизни маршем,а остановки там – после ранений,В больничный корпус поднимаясьИ не зная,Кого увидишь,и невольно замираешьперед палатой,что там, жизнь или сраженьесо смертью?
Как изуродован? Идёт или лежит?Узнает или просто прокричит;а если ходит – то пойдём закуримна чёрной лестницеи обо всём поговорим.
Где угол зла, как ты его берёшь,Кого ты любишь из осьмнадцатого векаИ кто в разведку в крайний раз уйдёт,Не ожидая подкрепленья и ночлега.
Здесь жизнь и смерть в окровленных бинтахИ здесь – любовь: а застегни живот мне;Живот зашит, застёгиваешь курткуИ на ступенях вытянешь впотьмах —одну, другую, ту ли сигаретупока сестра торопится узнать, что не в порядке.Но, открыв коробку,Ей молча предлагаешь папиросу;Она – сестра, а ты – наверно, тоже.И мы сидим дымим, мы так похожи,Донецка, Питера или Москвы —Сестрицы всей России таковы.
А наши братья – белые, в бинтах,Стоят напротив,И никто из насНе скажет им присесть хоть на ступеньку.Мы этим оскорбили бы бойца,что жизнь нам отдавал, а не копейку.
– Я не могу тебя, как женщину, отправить —туда, где нам пристало, не тебе…– Я женщин не сужу из тех же правил,что и товарищей… но то не значит, чтоЯ не люблю, не доверяю я тебе.
И как теперь?Мы вместе в общей боли.Как на иконе – венчанных страстей.Таких мужей земля рожает, в воле —Чтоб сёстры нежили,А женщины несли от них детей.
Сосед
Старый шахтёр, сосед, говорит: по ночам мне страшно.Раньше с гранатой спал.На случай, если зайдут эти.Чтоб – и себя, и их.Потом развинтил и выкинул —когда поверил, что не зайдут.Теперь, когда сильно лупят, он берёт в кровать кошку.В доме пусто – жену вывез к детям, в Ростовскую.Там пока безопасно.Но завтра жена приедет.Он говорит о ней: «Приедет любимая».Его любимой – шестой десяток,она полная, широкоскулая.Она мордвинка.Он местный.Можно сказать, хохол.Но гранату развинтил – когда «Россия напала».Спрашивает: «Тебе не страшно?»«Иногда», – признаюсь.«Правильно. Только дурак не боится».«Или человек без воображения», – думаю про себя.У меня здесь стало худо с воображением.Чего ни вообрази – жизнь переплюнет.Сосед сворачивает в свою улицу.В её конце – слышно – ложится снаряд.«Мне туда», – говорит с тоскою.«Мне хорошо. У меня есть кошка.Ты заведи тоже. А лучше – выходи замуж».Я смеюсь. Он машет рукой, улыбается,на лице движется дублёная кожа.Глаза подведены угольной пылью.Столько лет прошло, и рудник разгрохали,а до сих пор не смылась.
«На малой этой на земле…»
Филиппову
На малой этой на землеВсё больше у меня соседейС земли большой.О ком-то знаю только имяИ позывной.
В иных краях и не бывала,И городаБольшой России знаю толькоПо их следам:Вот Тула, Кострома, Калуга,Новосибирск.Вот Мурманск и Улан-Удэ.Казань и Бийск.
Но вышло так, со мною рядомСреди дончанСтоит наш полк, наш Ленинградский —И ополчанЕго знакомы позывные,Как на сетчаткеРодных кварталов стройный план;Как отпечатокНебесной линии Петра:Вот крепость,За ней – Васильевский,а там – учёный север:Военный Мед и Политех.А дальше, к югу —узоры Царского Села,И там, по кругу —Ораниенбаум, Петергоф,Златая Стрельна,И будто слышен звон подков,И всадник – стрельнет,Слегка склонившись из седла,Как на манеже.