Угловатый и неуклюжий,Голос тих и слегка простужен,Сам себе, похоже, не нужен,Он глядел в пустое окно.
Улыбнулся, кулак сжимая:«Я в полшаге стоял от рая!»И Россия, от края до края,Отразилась в глазах его.
«Мы три дня штурмовали горку.Было тяжко, и было горько.У хохла там стоит укреп.
В первый день нам сожгли три танка.Типа доброго, хлопцы, ранку.У парней посрывало планку.Кореш мой в том бою ослеп.
Положили нас в чистом поле,Миномёты попили крови,Над башкою свистит и воет,Непонятно, куда стрелять.
Ни поддержки, ни карт, ни планов…В штабе точно сидят бараны.За ночь мы зализали раныИ попёрли на штурм опять».
Он рассказывал твёрдо, долго,Был похож на степного волка.«Мы три дня штурмовали в лоб их,Там “двухсотых” лежит везде…
Всё в дыму, все в крови и в саже,Трупный запах всё ближе, гаже.Но об этом нам не расскажутПо “Оплоту” и по “Звезде”.
Мы на сутки укреп тот взяли,Но к рассвету не удержалиЗаколдованный чернозём».
И боец замолчал устало.Ближе к ночи похолодало.САУ чаще загромыхала.«Завтра снова на штурм пойдём!»
Полюд и Хэм
Полюд и Хэм остались на нейтралке,На безупречном мартовском снегу.Тела забрать хотели. Оба разаПодняться не давали снайпера.У Хэма дочка скачет на скакалке,Полюд в порыве приобнял жену,Нырнув рукой куда-то в область таза…На фото все живые, как вчера.
И рюкзаки ещё хранят их запах,Но смерть уже приподнялась на лапах,Чтоб всё стереть, чтоб не осталось нас.Ей помогают ночь, мороз и ветер.Но верю я, что всех смертей на светеСильнее этот хрупкий снежный наст.
Пока он держит Хэма и Полюда,Они незримо с нами и повсюду,След в след идут и источают свет.Тот свет, что не бликует днём на касках,Волшебный, из забытой детской сказки,Где мама говорит, что смерти нет.
Весною снег, конечно же, растает,Отдав окоченевшие тела,И зазвучит мелодия простаяКапели, мира, счастья и тепла.Когда-нибудь им памятник поставят.Когда-нибудь закончится война.
За терриконом
Допустим, завтра кончится войнаИ не начнётся Третья Мировая.Тоску и копоть с наших лиц смывая,Зарядит тёплый ливень до утра.Что тебе снилось, девочка родная?Открой скорее сонные глаза —
Я победил! И ты со мной незримо,Любовь твоя крепка и нерушима,Она меня от гибели хранит.Или хранила? Впрочем, всё неважно.По небу самолёт летит бумажный,И вновь звезда с звездою говорит.
Всё схлынет, как волна, и будет так:Закончится война (допустим, в марте).Водяное, Авдеевка, СпартакОстанутся лишь точками на карте.
Останутся зарубками в душе,Колючим сном, фугасом у дороги,Разрывом мины, схроном в гараже,Осколками рассеянной тревоги.Любимая, мир наступил уже,Родившись в муках на твоём пороге.
Не плачь, моя родная, не кричи.Я не привёз от Киева ключиИ потерял в степи ключи от дома.И если даже я сейчас с тобой,Пью чай и удивляюсь, что живой,Я – там, остался там, за терриконом.
Отпуск
Через полгода нам дали отпуск. Так решил президент,Подарив возможность увидеть родных воочию.В первой партии убыл от взвода Дед.Ему Макс уступил свою очередь.
У Деда на днях юбилей, а ещё больная мозоль.Он от радости, как воздушный шарик, надулся,Собрал рюкзак, а Макс поехал работать «за ноль».Дед из отпуска не вернулся.
На Донецк навалилась расхлябанная весна,Проползла траншеями и дворами…И сказал командир, отводя глаза:«Глаз за глаз. Тело за тело. Решайте сами».
И пустую бумажку вытягивает, конечно, Макс.На секунду забыв, что дома остались жена и дети.Он, щурясь, глядит на солнце, как первый раз,И говорит: «Твою ж мать… Какая весна на свете!»
Разговор с братом
Как вкусно пахнет этот день:Весна, шампанское, сирень!Я жду, пока обнимет теньПроспекты Ленинграда.Мой отпуск улетает вспять,И дней примерно через пятьМне отправляться воевать.Так надо, брат, так надо.
И я живой, навеселе,А ты уже лежишь в земле,В сырой земле, в кромешной мгле,Где нет вина и хлеба.Но смерть, конечно, ни при чём:Ты станешь солнечным лучом,Прозрачным ледяным ключом,Бескрайним русским небом.