Былое и DOOM
«Болеешь, а мне на работу…»
Болеешь, а мне на работу,но мы почему-то не спим,а, взяв бесконечную нотумолчания, долго молчим,
уставясь на метаморфозывещей в полумраке жилья…И слышно, как падают слезыс невыкрученного белья.
Шар
Я не могу вместить, я не могу понять,как это может быть? Такому не бывать!Через минуту, год, ну ладно, много летнаступит миг – и вот меня на свете нет.
Зачем же был тогда продутый детский двор?Деревья иногда нашептывали вздор?Качеля на одной заржавленной петлепо вечерам со мной скрипела во дворе?
Зачем поверх пальто завязывали шарф?На Первомае – о! – накачивали шар?И как бы невзначай выскальзывала нить,и шар летел – прощай! – нет, не остановить…
И он летел, и я летал из-за того,что целая семья любила одного…Так для чего, зачем? Я не пойму, к чемуя переполнен всем и все-таки умру?
«Рабочая общага…»
Рабочая общага…Считая по прямой,всего четыре шагадо скучной проходной.
Четыре – на женитьбу.Четыре – на развод.Четыре – на могилу.Четыре – на роддом.
И я на этих самыхпроклятых четырехиграл в житейских драмахи чуть ли не подох.
А как-то раз во вторникс немыслимой тоскойглядел на этот дворикобщажно-заводской.
На пресную ограду.На пресные цветы.И ощущал прохладувечерней пустоты.
«Где два советских футболиста…»
Где два советских футболистабьют в осыпающийся мяч,ты зонтик выщелкнула быстро:«Не плачь».
Дождь начинался, а романчиккончался прямо на бегу.Я был тогда зеленый мальчики описать вам не смогу
всю бесконечность катастрофы,мне это сделать нелегко —с трудом классические строфывмещают пафос ар-деко…
Все это нервы, нервы, нервы,но никого уже потомя не любил сильнее стервыс темно-сиреневым зонтом.
Пророк
Желтизна фонарей. Снегопад, снегопад, снегопад…Постою у дверей – и назад, и назад, и назад.
А за дверью она или друг, или черт знает кто…Положа руку на сердце, бьющееся под пальто,
не хотелось войти никогда, никогда, никогда,а хотелось уйти навсегда, навсегда, навсегда
в одиночество и… в одиночество, помня одно:что в пророке, увы, не бывает отечества, но,
сколько помню себя, никогда ни за что и нигдетак не чувствовал я свою целостность рыбой в воде,
как на тех гаражах, что ржавели за нашим двором,и в бараках-домах, предназначенных кем-то на слом.
В казахстанской дыре – Усть-Каме… Усть-Кому… что-то Усть-…На одном пустыре, что не вспомню уже, ну и пусть…
Одиночество. Ночь. Желтизна фонаря или бра…«Так прощайте» – и прочь! «До свидания» – и мне пора!
«На минутку» – и вон! «Остаюсь, решено» – и айда!От пути эпигон даосизма врожденного да
не уйдет никуда, и поэтому, путник, идинеизвестно куда, но с ликующим сердцем в груди.
«Где-то нашел по пьяни…»
Где-то нашел по пьяни,выбросить не хочу.Пуговичку в карманемучаю, кручу.
Спутница и подружка,слушательница моя,муза моя, игрушка,по-э-зи-я.
Что мне до рая с адом,ангелов и чертей,если не будет рядомпуговички моей?
«Наш вагон зацепил человека…»
Наш вагон зацепил человека.По частям человека внесли.Если выживет – будет калека.Отмахнули флажком. Повезли.
Но пока он в вагоне валялся,проводница пила корвалол,я за чаем пойти постеснялся,а какой-то дедуля пошел —
отлипала душа, отлетала,на мытарства спешила она…На стоянке врачиха сказала:«Че везли-то? Он мертвый. Хана».
И уже мертвеца человекина носилках поставили в снег.«Газвода, пирожки, чебуреки…Не хотите один чебурек?..»
И кричу я закутанной тетке:«Ты мне водки скорей принеси.Выпью всю, хоть и нет столько водкина Руси!..»
Я не знаю, на что опереться,что-то звякнуло, дзенькнуло вдруг.Это ж надо гигантское сердце,тут простого не хватит, мой друг,