– Нужно быть сильными. Надо найти в себе силы, иначе мы все погибнем! – обнимая подругу, сказала Софья.
– Отец говорит, что революционеры вымещают на всех и вся свою агрессию и накопившуюся злобу, крушат на своём пути всё, что раздражает их. Теперь нижние чины нагло разгуливают по восточной стороне Николаевского проспекта, по «бархатной», пересвистываясь со своими сослуживцами, которые привычно идут по противоположной, «ситцевой», и кричат непотребные разухабистые выражения, славящие революцию и хающие старорежимные порядки. А на Екатерининской улице у входов на бульвар поломали висевшие таблички с надписью: «Собак не водить, нижним чинам не заходить». Хамство и вандализм, разве так можно? Зачем же разрушать доброе, хорошее? – не унималась Анна, продолжая рассуждать о ситуации в городе.
– Они уничтожают то, что напоминает им об их тяжёлой доле, – спокойно и тихо сказала Софья. – Джинна выпустили из бутылки, дорогая Энн!
– Однажды в детстве я видела, как с цепи сорвался злой пёс, – подкладывая дрова в камин, продолжила Анна. – Это было жуткое зрелище!
– Я устала от этого всего, дорогая! Предлагаю заняться чем-то более полезным.
– Прости великодушно, но я не вижу ничего интересного, чем можно было бы сейчас себя занять. Во мне всё дрожит, будто я провалила все экзамены и не представляю, что мне с этим делать.
– Нужно взять себя в руки! Твой отец – врач. Он нужен при любом режиме. Зубы есть у всех, и они время от времени болят. Поэтому ты не должна нервничать. Постарайся быть ему полезной. Ты же была лучшая среди нас в биологии. Наверняка тебе пригодятся эти знания и ты сможешь быть ему ассистенткой, – рассуждала вслух Софья.
– Я совершенно не выношу запаха больных зубов. Я не смогу, Софи! Даже сейчас мне дурно от одной только этой мысли.
– Что же делать? Если в ближайшие месяцы ничего не изменится, придётся приноровиться.
– Боже мой, я представляю, как я рву зуб какому-нибудь комиссару. Знаешь, а в этом что-то есть!
– Вот-вот! – невольно улыбнувшись, сказала Софья.
– А как же ты? Что намерена делать ты?
– Я не могу оставаться в России! Я смогла взять с собой некоторые семейные драгоценности, что-то уже продано. Как раз об этом я собиралась поговорить с тобой и твоим отцом. Боюсь, что мне не удастся сохранить их при себе. Могу ли я просить об услуге: сохранить нашу семейную реликвию – шифр фрейлины Ея Императорского Величества, подаренный императрицей Александрой Фёдоровной, супругой императора Николая I, моей покойной бабушке?
– О, дорогая, это серьёзное дело! Давай дождёмся отца, и ты обратишься с нему с этой просьбой. Это большая честь, но и огромная ответственность!
– Хорошо. Дождёмся вечера, – улыбнувшись, ответила Софья.
Наконец согревшись и уняв внутреннюю дрожь, почувствовав уют, она задремала.
– Отец, Соня спит, а я хочу рассказать тебе о её просьбе до того, как ты узнаешь всё от неё.
– Что за просьба? – внимательно посмотрев на дочь, тихо спросил доктор Гринберг.
– Просьба сберечь их семейную реликвию – фрейлинский вензель её бабушки.
– Так-так, нужно подумать! Только и всего? Всего одну вещицу? – уточнил Шимон Моисеевич, суетливо отстукивая какой-то ритм пальцами по столу. – Если мне не изменяет память, императорский шифр – это же очень дорогая вещь!
– Да, отец, это золотой, усыпанный бриллиантами знак отличия придворных дам – фрейлин.
– Хорошо бы посмотреть на него, – заинтересованно сказал доктор Гринберг.
– Добрый вечер! Простите, давно так не спала, – входя в гостиную, улыбаясь сказала разрумянившаяся ото сна Софья.
– Соня, дорогая, я только что рассказала отцу о твоей просьбе. Не могла бы ты показать этот предмет и определить условия хранения?
– Да, конечно! Один момент. – Девушка поспешила вернуться в комнату, в которой отдыхала. – Вот! – сказала она, положив на стол перед отцом Анны золотую брошь в виде монограммы – заглавной буквы «А» на голубой Андреевской ленте.
– О, какая красота! – воскликнул доктор Гринберг. – Впервые вижу такое чудо! Не доводилось раньше, м-да… Да тут одних бриллиантов на целое состояние!