«И в эти дни – жара и полный фарш…»
И в эти дни – жара и полный фарш:Гипертония, вызов на работу.И это так обычно для кого-то,И этот кто-то – я. Желанен дождь,Как для данайцев – проститутки Трои.Но что-то тут летает над тобою,А что это – не сразу и поймёшь.Под вечер только пение цикад,Стихает шум привычных комбатантов,Все ходят тихо, словно на пуантах,О чём-то очень важном говорят.К примеру, что закончилась водаНа время или, может, навсегда,Но это так… Лишь Гефсиманский садЦветёт-цветёт, стремясь плодоноситьВсё то, что так желанно для народа:Котлеты, сплетни, дождевую воду,Оранжевый платок, приятный видИз окон на прозрачный перекрёсток.Так день проходит. Ты опять подросток,И ночью мир с тобою говорит…
«Гуденье пчёл в предчувствии плодов…»
Гуденье пчёл в предчувствии плодов,Ночного сада томное кипенье,Как будто корабельных парусовВ преддверьи бури светопреставленье.Есть сад, есть дом, есть полночь и покой.Деревья, ощутив порывы ветра,Качаются над грешной головой,Прощая всё и разгоняя лето.И кажется, предчувствие грозыВажней грозы. Остановись, мгновенье!Гуденье пчёл и трепет стрекозы,И несколько минут – без сожаленья.
«Я закурю. Закончится война…»
Я закурю. Закончится война,По улицам пройдут войска, и ночьюВсё так же будет виден из окнаВесь этот мир усталый и порочный.Соседский заиграет патефонКакую-то мелодию из детства.И всё пройдёт, как марево, как сон,Без ощутимых смыслов и последствий.Я закурю. Бессонный интернетВ компьютере запомнит всё, что нужно,И всё, что нужно, он сведёт на нет,Оставив только то, что равнодушноПризнает верным. Кончится война.Закончатся слова и недомолвки,Но, как обычно, виден из окнаНочной туман. Пустынной остановкойНочной троллейбус брезгует. ЗвенятПод напряженьем голые троллеи,А небо завершает звездопад,Погасших звёзд ни капли не жалея.Я закурю. В пред восхищенье снаЯ закурю, усталый и голодный.Ну что ещё? Закончилась война.И город спит всемирно, всенародно.
«И окно в этот мир на границе судьбы и безвестия…»
И окно в этот мир на границе судьбы и безвестияЗанавешено тонкой прозрачной дневной занавеской души,И автобусы медленно движутся прочь из безвестной глуши,Ну а мы остаёмся дышать, говорить, лицедействовать.
Лицедействует город в своей театральной извечности,В лицедействе кофейных бесед зарождается день.Этой новой весны отражённая в зеркале теньОстаётся штрихом моей выстраданной человечности.
И, оставив портфель у двери, обожжёнными крыльямиТы взмахнёшь, превратившись в небесный бесстыдный полёт.Город смотрится в небо, живёт и чего-нибудь ждёт,Ну а ты пролетаешь, и ангельскими эскадрильями
Заполняется день, город машет раскрытыми окнами,Повинуясь желанью лететь в исключительный мир…Только души в тиши растворённых в пространстве квартирОстаются дышать кислородом дождя одинокого.
Эти крылья раскинутся в небе пространства безвестного,Это небо останется жить в пелене облаков.Этот тонкий рисунок значительней тысячи слов,Этот день продолжает дышать, говорить, лицедействовать…
«В моих безумных сутках сто часов…»
В моих безумных сутках сто часов.Сто демонов стоят за каждым часомИ смотрят на меня и безучастноГубами шевелят. А в сотне слов,В пыли, и в чьих-то странных политесах,И в трепете вечерних занавесок,И в скрипе переполненных шкафов
Я нахожу мгновенья прежних дней,Которые в пространстве сточасовомМеня зовут к моим первоосновам:Дела, давно забытые, людей,Людей, давно забытых и умерших,Каких-то никому не нужных женщинИ корабли на берегах морей.
В моих безумных сутках кораблиПлывут и оставляют всякий мусорНа глади сочинений безыскусных.А демоны мне шепчут: удалиВсе глупости, все городские мысли.Есть сто часов для сочиненья истинВ предвосхищенье берега земли