Все эти черты лермонтовской поэзии обычно трактуются как его выпады против высшего света, в котором у Михаила не было ни единой близкой души, и против николаевской реакции (каковая нередко обрушивала на поэта различные кары, но, будем справедливы, заслуженно). Безусловно, социально-политическая трактовка имеет под собой основания, потому она и прижилась в литературоведении. Но, на мой взгляд, метафоры одиночества и чужеродности Лермонтова можно рассматривать и как стихийные свидетельства его национальной самоидентификации. Возможно, Михаил Юрьевич видел себя шотландским воином на чужой земле, а не русским офицером и русским поэтом?.. Такому истолкованию поддается, скажем, образ «тучки небесные, вечные странники».
Мало того, что поэт прямо называет себя «изгнанником», он еще и задает любопытную географическую диспозицию: «С милого севера в сторону южную». По большинству свидетельств, стихотворение «Тучи» Лермонтов написал в апреле 1840 года, в день отъезда на Кавказ во вторую ссылку за дуэль с Барантом. Север в этом контексте представляется поэту милее, чем юг, несмотря на объективные реалии: тепло, изобильно, опять же, от начальства подальше… С равным успехом можно предположить, что под «севером» понимается и Петербург (а под югом – Кавказ, где стреляют и куда поэт сослан в порядке наказания), и мистическая Шотландия, обитель лермонтовского духа (тогда «юг» надо воспринимать гораздо шире, как всю Россию). «Тучи» – еще одно из пророческих предсмертных стихотворений Лермонтова, что подкреплено обильными свидетельствами современников.
Второй кавказский период для Михаила Юрьевича был продуктивен. Как уже говорилось выше, во время службы на Кавказе у Лермонтова родилось много стихов и поэм, рисующих горцев в привычной для них среде обитания. Плюсом к уже упомянутым назову поэмы «Кавказский пленник», «Сашка», «Измаил-Бей», «Хаджи Абрек». Даже великий «Демон» дислоцирован на Кавказе (а теперь по курортам края ставят этому герою Лермонтова памятники наряду с его создателем)!.. Но, несмотря на литературную «плодовитость», навеянную Кавказом, несмотря на декларируемое восхищение горцами, поэт не хотел задерживаться в этом краю и вообще служить в армии. Зимой 1840–1841 годов Михаил прибыл в столицу на время отпуска и хлопотал о выходе в отставку: мечтал посвятить себя писательству. Помехой выступил даже не царь. Очередную роковую роль в судьбе внука сыграла любящая и авторитарная бабушка Елизавета Алексеевна. Арсеньева мечтала о военной карьере для внука, своего «Мишеля». Литературное творчество было в ее глазах занятием презренным. Мишель не посмел ослушаться бабушку. Правда, есть версия (высказанная, в частности, Борисом Голлером в романе «Синий цвет вечности»), что Елизавета Алексеевна хлопотала о переводе Мишеля в адъютанты вместо отправки в действующую армию. Но такая «синекура» Мишелю не досталась, и весной 1841 года он отправился обратно в полк, всем петербургским знакомым рассказав о том, с какой неохотой это делает. Чтобы подольше задержаться в отдалении от театра боевых действий, Лермонтов выхлопотал себе направление на воды в Пятигорск с формулировкой «для лечения». Пребывание Михаила Юрьевича Лермонтова на курорте последним летом его жизни хорошо изучено по многочисленным письмам и воспоминаниям других «курортников». По ним судя, то была череда сплошных удовольствий. Мишель снял флигель во дворе дома генерал-майора Петра Семёновича Верзилина, дальнего родственника своей семьи. Поэт принимал ванны в источниках Пятигорска и будущего города Железноводска, кутил с приятелями, ездил с дамами на пикники к Провалу и в горную беседку «Эолова арфа», подарил свое имя «гроту Лермонтова», который ныне входит в туристический маршрут… А потом получил вызов от Мартынова. Дальнейшее понятно.
Бурное пятигорское лето Лермонтова интересно нам двумя эпизодами.
Первый. Лермонтов с Кавказа писал к бабушке и просил выслать ему свежеизданное собрание сочинений Василия Жуковского и полное собрание Шекспира по-английски. Из этого факта ряд биографов делает вывод, что Михаил лелеял некий литературный замысел. Упоминалось о его намерении начать роман о покорении Кавказа русскими. Но к чему тогда Жуковский – романтик, переводчик романтической поэзии – и Шекспир в оригинале?.. Возможно, у Лермонтова возникли и другие виды – на роман или поэму в вальтер-скоттовском духе, на английской или шотландской почве (не забудем, что Шекспир поэтизировал историю шотландского короля Макбета)?.. Или он хотел заняться переводами, подобно Жуковскому?.. Теперь уже никто не узнает.