Посмотрел на кровать: до него в ней никто не спал.
Тут критик вспомнил своё пробуждение на диване, вспомнил, как сходил со своей любимой девушкой, с которой жил уже почти два года, на поэтический вечер, вспомнил Колобка и свой неожиданный, совершенно незапланированный, постыдный загул.
Критик мотнул головой, в которой будто лежал кирпич, силясь вспомнить, куда же подевалась поэтесса. Может, уехала? Он открыл дверцу шкафа и увидел её одежду: белый пиджак, вечерние платья, блузки. Под одеждой лежала дырявая спортивная сумка критика. А вот её чёрного чемодана на колёсиках не было.
Критик поспешно вернулся в гостиную, плюхнулся на диван и взял в руки смартфон. Увидел, что он зачем-то звонил поэтессе в час ночи, а та не взяла трубку. Странно.
Он посмотрел на часы. Полдень. Решив, что уже можно, позвонил.
Первый гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Вот уже пятый. Критик знал, что если на пятом гудке трубку не берут, то, скорее всего, и не возьмут уже. Надо сбросить вызов и перезвонить попозже либо дождаться, когда тебе перезвонят (или нет). Но критик упрямо продолжал слушать гудки. На восьмом беспардонно влез автоответчик с предложением записать голосовое сообщение. Критик посчитал это глупым и отключился.
Голова болела. Ничего не вспоминалось. И чем сильнее он хотел вспомнить, тем больше забывал. Боль грызла голову, впивалась в мозг словно крюк. Тревога никуда не пропадала.
Он помнил, что начал пить с Колобком, когда поэтесса вышла на сцену. Выступала она обычно минут двадцать. Однако выпили они хорошо, если по три бокала вина, а потом ещё бутылку в придачу. И затем взяли пива… Значит, сидели долго. Где же тогда была поэтесса? Почему не подошла? И как он вообще до дома доехал?
Критик поднялся и прошёлся по квартире. Прошлое не хотело открыться. И это пугало. К то-то забивал в мозг гвозди, как будто наслаждаясь хрустом пробитого черепа. Похмелье смешивалось со страхом, будто пиво с вином.
Он позвонил ещё раз. Ответа не было. Подождал полчаса, то и дело сверяясь с часами и считая минуты, и ещё раз позвонил. Безрезультатно.
Он снова походил по квартире. И неожиданно понял, что на самом деле его тревожит. Он не чувствовал её запаха – запаха чистого тела после душа, тщательно вымытых волос, духов с цветочно-зелёным ароматом. Именно её запаха.
Критик закрыл глаза.
Поэтесса пропала.
Он встал и, стараясь не слушать сердце, прошёл на кухню, проглотил две таблетки анальгина, запил их водой и вернулся на диван. Мозг настойчиво предлагал наполнить желудок пивом, но критик отверг эту идею: он никогда не опохмелялся. В такие моменты всегда вспоминал своего друга, артиста из потомственной актёрской семьи, с которым как-то, ещё до знакомства с поэтессой, пил коньяк на даче. С утра очумевший от кутежа критик на предложение опохмелиться ответил твёрдым отказом, и артист уважительно закивал, сказав: «Правильно делаешь. Опохмел – это первый шаг на пути к алкоголизму».
Критик взял смартфон и проверил личную страничку поэтессы во всех социальных сетях. Она выходила на связь, но рано утром. Собравшись с духом, написал ей сообщение: «Привет! Ты где? Что случилось?» – и отправил всюду, где мог. Потом лёг и каждую минуту стал проверять, не прочитала ли она и не строчит ли ответ, хотя усердно себе говорил, что не надо так делать, это глупо.
Пришло время обедать, но есть критик не хотел. Он долго мылся под очень горячей водой, устроив в ванной парную. Потом, переодевшись, вышел на кухню. Открыл холодильник, без интереса посмотрел, что там внутри. Овощи, фрукты и остатки жареной курицы с картошкой. Надо бы поесть, но критик не чувствовал голода. Такое бывало с ним часто, особенно когда он писал, – ему нужны были только стол, свет, немного вина и книга, про которую можно что-нибудь рассказать.
Он сидел, клацал по клавиатуре, словно по клавишам пишущей машинки, и так бы и писал всю жизнь, если бы не голос поэтессы, который звал его ужинать. Тогда критик заставлял себя выныривать из своей интеллектуальной нирваны, отряхивать руки от невидимых чернил, допивать вино и идти на кухню, где уже стояла поэтесса. Она мягко, но твёрдо его спрашивала: «Ты не оглох? Я тебя зову уже в третий раз» – и привычно наполняла его бокал.
Так они и жили. Критик с детства привык, чтобы дома за него всё делали. Он был активен на работе, в том числе и дома, за письменным столом, но бытовая сторона совместной жизни его совершенно не интересовала. Он не стирал своего белья, не чинил испортившихся вещей, не мыл пол, доверяя все заботы поэтессе, возвращавшейся домой со службы поздно и ещё что-то иногда писавшей по ночам, в ущерб сну и завтрашней бодрости. Он жил один, но с поэтессой. В редкие часы открывался и позволял ей любить его. В очень редкие часы.