«Где ты?» – думал критик. Он вернулся в их комнату, пытался занять чем-то голову, листая какие-то книжки и прохаживаясь из одного угла в другой, чувствуя, как с каждым часом голова болит всё сильнее, но не мог сделать ничего толкового. Его переполняла странная внутренняя энергия, порождённая тревожностью, и он не знал, куда её выплеснуть.
Он вышел на кухню, такую чистую, потому что поэтесса тратила на неё добрый час своей жизни каждый день, и внезапно почувствовал давно застывший в душе стыд. Он пытался ей помогать, но ничего хорошего из этого не выходило: критик всё делал медленно, через силу и глупо, так как неправильно загружал посудомоечную машину грязными чашками и тарелками, неправильно мыл пол, неправильно сортировал грязную одежду, стирая вместе со своим красным нижним бельём белые кофточки поэтессы, из-за чего бельё оставалось красным, а вот кофточки становились розоватыми. В результате проще было всё делать не вместе с критиком, а вместо него: поэтесса, убирая квартиру, не мешала критику, уставшему после вычитки полос и подбора новых материалов, разбирать по косточкам новый модный роман или расшифровывать интервью, понимая, что её мужчина принесёт больше пользы за письменным столом, чем на кухне.
Критик вздохнул. С поэтессой жилось хорошо, но не совсем свободно. Домашние обязанности подменялись писаниной, но стыд не пропадал – лишь накапливался. Потому он любил жить один – как тогда, в Италии.
Вспомнилась итальянка. Единственная, с кем у него была связь там, в другом мире. Недолгая, странная связь. Он тогда возвращался из магазина домой, неся в руках пакеты с продуктами. Она шла чуть впереди: большая, крепкая, черноволосая и в белом платье. Было воскресенье, время обеда, и на улице, как обычно, было совершенно пусто – критика, родившегося и выросшего в Москве, это всегда удивляло. Он шагал так же неспешно, как и она, и увидел, как сквозь белую ткань просвечивает её чёрное нижнее бельё. В голову ударило так сильно, будто сверху упала бутылка. Он пошёл быстрее, потом обогнал её, обернулся, улыбнулся и представился. Сказал честно, не стесняясь: она прекрасна, и ему страсть как хочется отведать с ней вина. Итальянка, уже взрослая женщина, смотрела на усатого юнца северной внешности – решила, небось, что он немец, – и неожиданно ответила на его приглашение согласием. Вечером, когда они пили вино у него дома, критик на радостях перебрал, читал стихи Пушкина на итальянском, пытался вспомнить что-то из Данте на русском. Итальянка, умело смакуя не очень дорогое вино, смотрела на него и будто кого-то вспоминала, давно ушедшего, но не забытого. Критик пытался понять, сколько ей лет, и решил, что она лет на десять его старше. Ну и отлично. Она тут, с ним, всё знает. С ней хорошо. Утром, проснувшись, критик прокрутил события прошлого дня и ночи и почувствовал странную гордость.
Добро пожаловать в клуб. Потом встал, походил по небольшой квартире и понял, что итальянка ушла. Её нет. Остался только запах – запах чистого тела после душа, тщательно вымытых волос, духов с цветочно-зелёным ароматом. Именно её запах. Тот, что преследовал его несколько лет, с того дня, что он ходил, побледневший, по старинным итальянским улицам, пытаясь найти пропавшую итальянку, до того момента, когда он встретил поэтессу. Уже не в Италии – в России.
Тот запах, которого он, проснувшись, не почувствовал. Впервые за два года.
Критик сел на стул и закрыл голову руками.
Он всегда боялся своей неуверенности и мечтательности и пытался их скрыть. Он приучил себя, как ему казалось, к следованию логике и фактам: он предпочитал не верить, а знать. «Я знаю, что эти стихи плохие!» или «Я знаю, что вам ещё расти и расти, чтобы стать писателем!» – так часто говорил критик, подкрепляя свои суждения конкретными примерами. И о любви поэтессы к себе он предпочитал знать. К чему здесь вера? Они едят за одним столом, спят в одной кровати, все свои планы строят, исходя из того, что они вместе. Во что ж тут верить? Всё и так понятно.
Он спешно доел остатки ужина, не разогревая. Пока жевал, не отрывался от смартфона. Думал. Ждал.
А вдруг её похитили? Или она уехала куда-то и даже говорила ему, а тот сидел за столом пьяный и ничего не понимал? Или он её чем-то обидел, и она ушла…