– Пойми, есть то, что говорю я, и то, что говорят другие. Всё, что говорю я, – правда.
– В сё-то ты знаешь, – поэтесса погладила его по небритой щеке.
– Знаю. Потому что боюсь. – Он сам не ожидал, что скажет такое.
– Чего ты боишься?
Он вздохнул.
– Неожиданностей.
– Тебе нужна вера. Надежда.
– И любовь, ага, – он улыбнулся. – У меня есть ты. Это я знаю. А ещё знаю, что жизнь во всём мире становится только хуже. Уходит искренность. Остаётся лицемерие – я с ним каждый раз сталкиваюсь, когда меня просят написать заказную рецензию. Со своим собственным лицемерием, не только чужим. Книги становятся хуже, люди – скучнее. Хочется верить и надеяться, что я ошибаюсь. Но я прав. Я это знаю.
Поэтесса что-то хотела сказать, но не решилась. Они молча пили вино и слушали своё молчание.
Критик выходил из ванной, когда зазвонил телефон. Выхватил смартфон из кармана халата так, будто это был хвост гремучей змеи, и с тревогой посмотрел, кто звонит.
Сердце дрогнуло.
Он чуть не выронил гаджет из руки.
Звонили из театра, на спектакли которого критик время от времени писал рецензии.
Глубоко вздохнув, критик прижал смартфон к уху.
– Добрый вечер, – к критику обратились по имени-отечеству. – Как ваши дела? У нас тут очередная премьера, «Кошка на раскалённой крыше» по Уильямсу. Знаете такого?
– Знаю.
– Спектакль завтра. Придёте?
Он замялся. Сердце извивалось, будто заискивающий перед критиком графоман.
– Боюсь, что нет. Будет много работы, задержусь в редакции.
– Очень жаль, – в трубке вздохнули. – В воскресенье работаете… Приходите на той неделе! Мы вас всегда ждём.
– С удовольствием, – вежливо ответил критик и, попрощавшись, сбросил вызов. Традиционно проверил переписку, не ответила ли. Не ответила.
Вздохнув, пошёл на кухню.
Он долго колдовал над бутылкой, решаясь. Похмелье уже практически прошло, и очень хотелось его вернуть.
Критик представил, как бы отнеслась к этому поэтесса. Он вчера куролесил и наверняка разбил ей сердце, а сегодня продолжает оттягиваться.
Сдерживая зарождающийся в груди гнев, критик убрал бутылку в холодильник. Он дождётся, когда вернётся поэтесса, и выпьет с ней. Вино – как и любовь: чем дольше пробудет в холоде, тем ярче будет вкус.
Критик порылся в буфете и холодильнике, сварил макароны и разогрел пожарские котлеты. Есть не очень хотелось, но он заставил себя поужинать. Грязная посуда лежала в раковине, но критик даже не думал о том, чтобы помыть её.
Он заглядывал на её странички в социальных сетях, водил пальцем по лицу, спрятанному за толстым стеклом.
Задумался. Крепко.
Критику везло с женщинами, он легко с ними знакомился и начинал общаться, но на этом его умения заканчивались. На свиданиях он стеснялся, стоял несколько в стороне, наблюдая и оценивая, потому что видел, что своей спутнице он интересен как друг, рассказчик, славный парень, но не человек, с которым можно сблизиться. Когда же девушка делала аккуратные попытки побороть его недоверие, то он мягко, как ему казалось, её отталкивал, а потом, потосковав, звал обратно. Он закрывался в себе и никого не подпускал: боялся. Только поэтесса смогла пробиться к его сердцу, причём легко, плавно, – и вот её тоже нет. Не выдержала. Ушла – все они уходят, причём рано. Только поэтесса ушла поздно.
Он взял в руки смартфон и посмотрел. Молчит. Не читает. Не отвечает.
Критик схватился за голову, сжал зубы. Собрал все свои силы. И честно себе сказал: она ушла. Ушла. Расслабься. Ты снова один. Один.
Обычно он чувствовал страх, за ним – злость, а на самом донышке – облегчение. Вот и сейчас с грустью приготовился к тому, через что проходил уже много раз.
Он мотал головой, но чем дольше думал о поэтессе, тем ярче себе её представлял. Вспомнил её кругленькое лицо. Россыпь длинных русых волос. Уверенную улыбку. Доброту в глазах. И почувствовал, как горячо из глаз текут слёзы. В груди что-то захрипело, критика затрясло, и он начал рыдать, беззвучно открывая рот, чувствуя, как каждый порез на его сердце, каждый ожог, каждое сказанное наспех легкомысленное слово, подарившее ему потерянную вскоре надежду, каждый жест и проявление симпатии, каждый поцелуй и близость давят на сердце, превращаются в большой, твёрдый камень.
Он скрипнул зубами и открыл глаза. Рукавом халата вытер слёзы. Камень покатился вниз, во тьму. Сердце продолжало биться. В нём жила поэтесса. Она смотрела на критика. Ждала его.
Он закричал и ударил рукой о стол. Потом ещё раз. И ещё.
Рука заболела. Сердце забилось быстрее. Легче не стало.