Выбрать главу

Критик молчал. Ему было стыдно. Но за стыдом кротко пряталось счастье.

– Ты голодна? – спросил он.

– Да! – уверенно ответила поэтесса.

– Давай тогда я всё разогрею…

– А я пока переоденусь. – Она взяла чемодан и ушла в спальню. Критик слишком поздно сообразил, что надо было ей помочь. Выругавшись про себя, он, привычно сощурив глаза, начал искать очки, не в силах вспомнить, где их оставил.

Критик разогрел еду с третьей попытки: сначала показалось, что еда недостаточно горячая, потом не хотелось начинать без поэтессы. Когда она вернулась на кухню, он поставил разогреваться еду в четвёртый раз и, воспользовавшись паузой, спросил:

– Ты будешь вино?

И, не дав поэтессе ответить, сразу добавил:

– Я не буду, – критик снова открыл холодильник. – Мне уже хватит. Я вот чай пью. А ты с дороги, тебе надо развеяться… – Он показал ей бутылку. – Вино хорошее, из Пьемонта. Я там жил недолго, в Турине, после Рима. Ну, ты помнишь.

Критик не стал добавлять, что он встретил итальянку как раз в Турине. Он вообще никому про неё не рассказывал.

– Помню, – загадочно сказала поэтесса, будто она с ним действительно была в столице Пьемонта. – Давай.

Критик открыл буфет, взял в руки бокал и штопор. Потом, открыв вино, наполнил бокал. Поднёс его поэтессе, дал ей время попробовать, убедился, что ей понравилось, и вернул вино в холодильник.

Из спальни раздалась приглушённая музыка.

– Это у тебя звонит? – спросил критик.

– Нет… – поэтесса слегка возмутилась. – Я же сказала, что у меня телефон сел.

– Точно… – Критик прислушался. Пел Виктор Цой, требовал, чтобы критик проснулся и пошёл, а точнее, побежал.

– Это твой… Я принесу.

Поэтесса отложила в сторону бокал и ушла в их комнату. Критик, поколебавшись, быстро, но аккуратно, чтобы поэтесса не услышала звона стекла, достал бутылку из холодильника, приложился губами к горлышку и сделал небольшой глоток. Вино было очень вкусное, и он, несмотря на доводы рассудка, сделал глоток побольше. Когда поэтесса вернулась на кухню со смартфоном в руке, он негромко хлопнул дверцей холодильника.

– Это тебя, – спокойно сказала поэтесса.

Номер был незнакомый. Критик цокнул языком и поднёс трубку к уху.

– Э-э-э, д-доброе утро, – раздался неуверенный голос. – М-м-м, прошу прощения, что так нагло вёл себя вчера, я поздно понял, что пришёл не вовремя…

– Чего? – радостно почти крикнул критик. – Колобок, ты, что ли?

– Колобок?

– Ну этот, Митя, Беспалый. Как дела?

– М-м-м, хорошо, в-вот…

– Спасибо за вино! Мы его как раз попробовали. Чудесное.

– Очень рад… Вот, извиниться хотел…

– Да ты что! Это ты извини. Сам не знаю, что со мной творится. Заходи в гости как-нибудь…

После, когда они доели вчерашние макароны с котлетами, критик, макнув в остатки соуса кусочек хлеба, спросил, есть ли у поэтессы планы на вечер.

– Нет. – Поэтесса допила вино и отодвинула бокал в сторону. Казалось, будто она ждала этого вопроса.

– Давай сходим в театр?

– Давай! – Поэтесса легонько хлопнула в ладоши и сразу как будто вернулась в детство. – Давно не были. А на что?

– «Кошка на раскалённой крыше». – Критик довольно улыбался. – Ты любишь эту пьесу.

– Ух ты! Конечно! Только… – она посмотрела на наручные часы, – уже три. Когда спектакль?

– В семь.

– Не поздно ли?

– Нет, – критик пытался говорить как можно равнодушнее. – Я уже взял билеты. Позвонил вчера, когда работал, нам отложили парочку.

На миг захотелось сказать: «Когда писал стихи». Но только на миг.

Поэтесса улыбнулась. Критик смущённо отвёл взгляд. Пальцами он едва заметно потрогал кольцо, лежавшее в кармане джинсов.

Критик посмотрел ей в глаза и увидел, что не только он один в эти дни всерьёз думал об их отношениях. Каждый размышлял, что делать дальше. И как знать – не прочитай он Омара Хайяма, лежавшего сейчас на тумбочке, пришла бы она? Он слабо верил в то, что мир – это матрица, где всё не происходит согласно своим законам, а исключительно служит тому, чтобы ты сделал какие-то выводы и вырос как личность. Сейчас, всего лишь на миг, критик почувствовал, что, возможно, так оно и есть. Пора расти. Словно хлебный колос. Или гроздь винограда. Или одиночество в его душе.

Он поднялся со стула, подошёл к поэтессе, сел на стул рядом. Взял её за руку. Медленно взял её за правую руку, посмотрел на безымянный палец и вдруг испугался, что кольцо ей не подойдёт. Сердце, как всегда, куснула старая подруга – тревога-крыса. Оно быстро забилось. Ток-ток. Ток-ток.