Критик молчал. Ему было стыдно. Но за стыдом кротко пряталось счастье.
– Ты голодна? – спросил он.
– Да! – уверенно ответила поэтесса.
– Давай тогда я всё разогрею…
– А я пока переоденусь. – Она взяла чемодан и ушла в спальню. Критик слишком поздно сообразил, что надо было ей помочь. Выругавшись про себя, он, привычно сощурив глаза, начал искать очки, не в силах вспомнить, где их оставил.
Критик разогрел еду с третьей попытки: сначала показалось, что еда недостаточно горячая, потом не хотелось начинать без поэтессы. Когда она вернулась на кухню, он поставил разогреваться еду в четвёртый раз и, воспользовавшись паузой, спросил:
– Ты будешь вино?
И, не дав поэтессе ответить, сразу добавил:
– Я не буду, – критик снова открыл холодильник. – Мне уже хватит. Я вот чай пью. А ты с дороги, тебе надо развеяться… – Он показал ей бутылку. – Вино хорошее, из Пьемонта. Я там жил недолго, в Турине, после Рима. Ну, ты помнишь.
Критик не стал добавлять, что он встретил итальянку как раз в Турине. Он вообще никому про неё не рассказывал.
– Помню, – загадочно сказала поэтесса, будто она с ним действительно была в столице Пьемонта. – Давай.
Критик открыл буфет, взял в руки бокал и штопор. Потом, открыв вино, наполнил бокал. Поднёс его поэтессе, дал ей время попробовать, убедился, что ей понравилось, и вернул вино в холодильник.
Из спальни раздалась приглушённая музыка.
– Это у тебя звонит? – спросил критик.
– Нет… – поэтесса слегка возмутилась. – Я же сказала, что у меня телефон сел.
– Точно… – Критик прислушался. Пел Виктор Цой, требовал, чтобы критик проснулся и пошёл, а точнее, побежал.
– Это твой… Я принесу.
Поэтесса отложила в сторону бокал и ушла в их комнату. Критик, поколебавшись, быстро, но аккуратно, чтобы поэтесса не услышала звона стекла, достал бутылку из холодильника, приложился губами к горлышку и сделал небольшой глоток. Вино было очень вкусное, и он, несмотря на доводы рассудка, сделал глоток побольше. Когда поэтесса вернулась на кухню со смартфоном в руке, он негромко хлопнул дверцей холодильника.
– Это тебя, – спокойно сказала поэтесса.
Номер был незнакомый. Критик цокнул языком и поднёс трубку к уху.
– Э-э-э, д-доброе утро, – раздался неуверенный голос. – М-м-м, прошу прощения, что так нагло вёл себя вчера, я поздно понял, что пришёл не вовремя…
– Чего? – радостно почти крикнул критик. – Колобок, ты, что ли?
– Колобок?
– Ну этот, Митя, Беспалый. Как дела?
– М-м-м, хорошо, в-вот…
– Спасибо за вино! Мы его как раз попробовали. Чудесное.
– Очень рад… Вот, извиниться хотел…
– Да ты что! Это ты извини. Сам не знаю, что со мной творится. Заходи в гости как-нибудь…
После, когда они доели вчерашние макароны с котлетами, критик, макнув в остатки соуса кусочек хлеба, спросил, есть ли у поэтессы планы на вечер.
– Нет. – Поэтесса допила вино и отодвинула бокал в сторону. Казалось, будто она ждала этого вопроса.
– Давай сходим в театр?
– Давай! – Поэтесса легонько хлопнула в ладоши и сразу как будто вернулась в детство. – Давно не были. А на что?
– «Кошка на раскалённой крыше». – Критик довольно улыбался. – Ты любишь эту пьесу.
– Ух ты! Конечно! Только… – она посмотрела на наручные часы, – уже три. Когда спектакль?
– В семь.
– Не поздно ли?
– Нет, – критик пытался говорить как можно равнодушнее. – Я уже взял билеты. Позвонил вчера, когда работал, нам отложили парочку.
На миг захотелось сказать: «Когда писал стихи». Но только на миг.
Поэтесса улыбнулась. Критик смущённо отвёл взгляд. Пальцами он едва заметно потрогал кольцо, лежавшее в кармане джинсов.
Критик посмотрел ей в глаза и увидел, что не только он один в эти дни всерьёз думал об их отношениях. Каждый размышлял, что делать дальше. И как знать – не прочитай он Омара Хайяма, лежавшего сейчас на тумбочке, пришла бы она? Он слабо верил в то, что мир – это матрица, где всё не происходит согласно своим законам, а исключительно служит тому, чтобы ты сделал какие-то выводы и вырос как личность. Сейчас, всего лишь на миг, критик почувствовал, что, возможно, так оно и есть. Пора расти. Словно хлебный колос. Или гроздь винограда. Или одиночество в его душе.
Он поднялся со стула, подошёл к поэтессе, сел на стул рядом. Взял её за руку. Медленно взял её за правую руку, посмотрел на безымянный палец и вдруг испугался, что кольцо ей не подойдёт. Сердце, как всегда, куснула старая подруга – тревога-крыса. Оно быстро забилось. Ток-ток. Ток-ток.