– Дайте с картошкой и с капустой, – попросила я.
– Это чтобы точно знать, что мы не съедим бродячую собаку! – добавили дети.
Бродячих собак вокруг и впрямь было предостаточно. Они собирались у ларька на запах съестного, но узбеки выглядели прилично и заверили нас, что они правоверные мусульмане.
Обрадованные прогулкой и обедом дети, вернувшись домой, решили поупражняться в английском.
– How are you? – спросил Христофор Любомира.
– Не смейте говорить гадости! – истошно вскричал Лев Арнольдович. – Что это еще за «хаваю»?! Мы воспитанные люди! Надо говорить «кушаю»!
Затем он начал метаться по квартире с воплями:
– Куда девалась моя чашка?
Вещи опять валялись на полу, потому что Аксинья бушевала.
Партизанка и Революционерка исчезли. Их рюкзаки и спальный мешок драли кошки.
Вручив каждому ребенку по книге, я решила записать последние события в дневник, а Глафира начала рассуждать, почему Тюка меня ненавидит.
– Маме нужна прислуга, она не хотела, чтобы ты стала нашим другом. Просто обычная рабыня. Как и всегда, – сказала Глафира.
– А я стала другом? – спросила я.
– Ты стала членом нашей семьи! Но изначально мама хотела, чтобы ты молча прибиралась, чтобы покрикивать на тебя, а если что не так – прогнать на улицу.
– Она не может пережить, что мы тебя слушаемся, – сказал Христофор, листая в прихожей книгу «Король Матиуш Первый».
– Я много лет бесплатный гувернер! Она издевается надо мной! – поддержал беседу Лев Арнольдович.
Марфа Кондратьевна выползла из кабинета:
– Никак меня обсуждаете?! В моей же квартире!
– Двадцать пять лет в шкафу висит пиджак, – перебил ее Лев Арнольдович. – Двадцать пять лет у него оторван карман. Первый год после свадьбы я напоминал тебе об этом раз в неделю, второй год – раз в месяц. Потом – раз в три года, затем – только по праздникам! Ты все это время была моей женой. Стыд!
– Кому ты нужен, дурень? – Марфа Кондратьевна пожала плечами. – Я мировыми проблемами занята!
– Я хожу в дырах! В обносках! Мне Полина купила целые носки и рубашку! – возопил Лев Арнольдович.
– У нас в шкафу кто-то из гостей забыл добротный мужской костюм. Забирай себе. И смотри на мир позитивно! – подбодрила Тюка супруга.
– Мне не нужен чужой костюм! – грустно ответил Лев Арнольдович.
Марфа Кондратьевна снова пожала плечами и скрылась в кабинете.
– Пойдемте на Битцевский рынок, – сказал нам Лев Арнольдович.
– Опять?! – удивились дети.
– У меня есть заначка, купим картошки.
Лев Арнольдович засматривался в торговых рядах на куртки и штаны, щупал их и недоуменно качал головой при виде ценника, а мы с детьми отправились ходить по строительным лавкам.
Любомир хлопал ресницами и вздыхал:
– Лучше девчонок может быть только компьютер!
– Рекламный лозунг сочиняешь? – засмеялись мы.
А Христофор спросил:
– Полина, можно своровать гвозди?
– Нет! – ответила я.
– В хозяйстве же пригодятся!
– Нет!
– Хоть один гвоздик, Полиночка!
– Нет!
Несмотря на мои протесты, Христофор набил гвоздями карманы.
– Папа, Христофор гвозди своровал! – наябедничали Ульяна и Любомир, как только к нам подошел Лев Арнольдович.
– Предатели! – рыкнул Христофор, вываливая из карманов ворованное.
– Молодец, Христофор, – похвалил отец.
Все вытаращили глаза, в том числе и продавец хозяйственных товаров.
– Воровать гвозди надо не здесь! – неожиданно продолжил Лев Арнольдович.
– А где?! – вскричали одновременно дети и продавец.
– У того дяденьки, что прибивал гвоздями Иисуса Христа к кресту. Вот у него можно было украсть все четыре!
После обеда к нам явился Диссидент Суслик в шляпе и парадном костюме. Он сбивчиво твердил Льву Арнольдовичу, что влюбился в меня с первого взгляда, а Лев Арнольдович посоветовал пригласить меня на свидание. Бедный старый Суслик не придумал ничего лучше, чем позвать меня на могилу Бориса Пастернака.
Вдвоем ехать неприлично, не по чеченскому этикету, поэтому я прихватила с собой Глафиру и Христофора. Проблема заключалась в том, что Андрей Иванович совершенно не помнил, где находится могила Пастернака, и предложил сыграть в игру «найдем – не найдем».
«Только неприемлемое и надо печатать, все приемлемое давно написано и напечатано», – высказался однажды Борис Пастернак. Я собиралась продолжать именно эту линию в литературе. Когда я думала о том, как ему не дали рассказать все, что он видел на Первой мировой и Гражданской войнах, и как лишили возможности принять Нобелевскую премию, комок подступал к горлу.