В декабре темнеет рано, и, очутившись в Переделкине, мы сразу заблудились. С горем пополам могилу я нашла. Но тут началось самое интересное.
– Я не помню дорогу назад! – сокрушенно признался Суслик. – И даже не знаю, в какой стороне железнодорожная станция. Что делать?!
Мы поплутали, вышли к дому-музею Пастернака, но он был закрыт.
– Еще как-нибудь сюда приедем, – пообещал Андрей Иванович.
Выбрались мы к электричке чудом: я провела всех через поле, увидев вдалеке корову и пастуха, и оказалось, что это самый короткий путь до станции.
Мы ехали до Киевского вокзала в молчании.
В метро молодой парень перепрыгнул через турникет, и стоявшие рядом два милиционера окликнули его. Парень вернулся и спросил:
– В рыло получить не желаете?!
Милиционеры молниеносно прижались к стене. А нарушитель спокойно пошел дальше без билета.
– Вот и закон «один для всех», – сказала я. – Как грабить детей и старух, они храбрые, а здесь – кишка тонка…
– Скатилась страна… – согласился Диссидент Суслик и умчался к себе в Черёмушки.
Вернулись мы поздно. Я купила в круглосуточном магазине овсяные хлопья и молоко. Тюки дома не было. Лев Арнольдович в неизменно рваной футболке и ветхих штанах сидел на лавке с бутылкой. Увидев Глафиру, он налил ей стакан вина, но она, наслушавшись от меня, что пить – страшный грех, наотрез отказалась.
– Ты, Полина, портишь мне детей! Здесь тебе не Чечня! – обиженно сказал Лев Арнольдович. – Я пью самогон с одиннадцати лет!
– И чего вы добились? – спросила я.
– В смысле? – Лев Арнольдович надулся.
– Вы отлично пишете. Но разве вы стали писателем? Вы талантливы! Но алкоголь все разрушил. Загубил всю вашу жизнь!
– Не хочу с тобой разговаривать! – Лев Арнольдович обиделся.
В воскресенье Марфа Кондратьевна отправила нас в церковь. Моя давняя и осознанная принадлежность к другой конфессии ее ничуть не смутила. Мне нетрудно было довести детей до храма, чтобы они помолились. Христофор попросил купить ему сухарики «от матушки Серафимы» и убежал к иконам.
Я сидела на заснеженной скамейке и разговаривала с Богом, как с другом. Вера человека – это главное, а религии и форма выражения – нет.
Нетрудно догадаться, что люди столетиями переписывали священные книги, но, если кто-то иногда вспоминает Бога и совершает добрые поступки, это замечательно. Пусть этим формам и обрядам ни Бог, ни пророки никогда не учили: торговать в храмах, держать там мощи, поклоняться иконам, считать белую расу выше других… Главное – чтобы люди стремились к свету, а не погибали внутри мерзлоты собственных злодеяний.
Размышляя над устройством бренного мира, я замерзла, закрыла глаза и увидела льва с золотистой гривой. Его дух мерцал над христианским храмом, парил в пространстве. Я вспомнила, как однажды во время первой чеченской войны была в православной церкви и как мне все там показалось чужим.
Поднявшись на ступени храма, я увидела Глафиру, она посетовала, что не может найти младших.
– Удрали куда-то, шалопаи, – пожаловалась Глафира.
В этот момент к нам подскочила незнакомая бабка в малиновом платочке и стала толкаться и пихаться локтями.
– Женщина, если вы в храм, проходите, – сказала я ей.
Бабка закряхтела и вздернула нос.
– Вы, деточки, прочитайте, что во-о-он на той бумажке написано! – потребовала она.
Я, по своему простодушию решив, что бабка плохо видит, начала читать:
– За разговоры в церкви Бог ниспошлет на вас несчастье!
– Ха! – победно выдохнула бабка.
– Мы не в церкви стоим, а на ее пороге. Идите с богом! – сказала я.
– Молодежь сейчас совсем от рук отбилась. Стоят тут, семечки лузгают! – завелась бабка.
– Нет у нас семечек! – возразила Глафира.
– Оговариваются, смотрите-ка, люди добрые! – не унималась бабка. – Наверняка уже не девственницы, надо бы проверить вас в медучреждении… Еще и старших не уважают!
Мы решили не обращать внимания на неадекватную старуху, каких немало вокруг, а она тарахтела еще минут пятнадцать не переставая.
– Надо здесь бумажку повесить, – громко сказала я, не выдержав происходящего идиотизма. – Кто будет заниматься казуистикой, врать, лицемерить, сплетничать – тому гореть в аду!
Неистовая бабка замолкла на полуслове, перекрестилась и начала расталкивать толпу прихожан, покрикивая:
– Пропустите бабушку во-он к тем мощам приложиться…
Как только она исчезла, появилась монахиня с подносом для сбора милостыни. Глафира подала десятку, а я положила на поднос единственный рубль, который нашла в кармане.