– Мои дети – зомби! – кричал он и при этом пытался вырвать крепко прикрученную к стене подставку для телевизора, пригрозив сбросить его с лоджии, но подставка не поддалась.
Марфу Кондратьевну последние сутки никто не видел. Она заперлась в кабинете и не выходила оттуда. О том, что мать дома, дети даже не подозревали.
Лев Арнольдович продолжал наводить «порядок». Топчан, на котором спала Аксинья, был завален огрызками яблок. Сверху на него Лев Арнольдович побросал недавно расставленные по местам книги со стеллажей и полок и потоптал их ногами. Затем он решил, что дверь на кухню всегда должна быть на замке: дескать, Аксинья потому и толстеет, что пробирается к холодильнику.
– Жирная корова! – кричал он на больную дочь.
Аксинья действительно толстела день ото дня, но вовсе не потому, что ей удавалось стащить что-то из холодильника. Холодильник, как правило, стоял пустой. Не поев два-три дня, она мастерски вытаскивала пачку сливочного масла из сумок гостей или соседей, моментально ее заглатывала, старательно запивала шампунем, заедала батоном, который также находила в сумках тех, кто забрел в дом правозащитников посудачить о правах человека. Сильно проголодавшись, Аксинья в лесопарке кидалась к случайным прохожим и вырывала у них из рук кока-колу и гамбургеры. В этом случае ни я, ни ее отец, ни Глафира не могли удержать больную: она расшвыривала всех.
Прохожие видели, что перед ними психически больной человек, и дело чаще всего кончалось извинениями, которые мы приносили, или небольшой денежной суммой.
Лев Арнольдович, отпихнув ошалевшего Мяо Цзэдуна, бегал из комнаты в комнату, открывал и закрывал в кухне замок. Из кабинета на шум вылетела Марфа Кондратьевна. Дети удивились:
– Мама, ты дома?!
Пока я прибиралась, они проникли в кухню и принюхивались к пакету с бубликами. Пакет из моей сумки ловко вытащил Христофор.
– Ох, поедим! – потирала руки Марфа Кондратьевна.
– Ключ от кухонной двери, Тюка! Живо! – неожиданно потребовал Лев Арнольдович, в суматохе обронив свой.
– Что? – не поняла Марфа Кондратьевна.
– Ключ! А то сейчас по морде дам! – пообещал супруг.
Любомир с бубликом спрятался за стиральную машину, Ульяна укрылась за кадкой с сухой корягой, Глафира и Христофор на всякий случай встали за матерью.
– Нет у меня ключа, старый идиот! – ответила Марфа Кондратьевна.
Лев Арнольдович попытался открыть дверь в кухню. Дверь не открывалась.
– Что это такое?! – заорал он.
– Кто ее запер? – кричала Тюка, стоя по другую сторону двери.
– Сейчас ногами ее выбью! – грозился Лев Арнольдович.
– Выпустите меня! – надрывалась Марфа Кондратьевна. – Мне нужно написать пост!
Она догадалась открыть на кухне окно и через лоджию попала в гостиную. Дело это было непростое, так как лоджия по-прежнему была завалена, заставлена, загорожена. Тюка пару раз навернулась, громко проклиная «проклятый балкон», и наступила в горшок с медом, припрятанный ею же. Меду в семье искренне обрадовались: дети сразу стали мазать его на бублики.
Тюка закрылась в кабинете – писать политические воззвания. Лев Арнольдович кипятился до трех часов ночи. Я не хотела попасть под горячую руку, поэтому увела детей спать, как только они поели.
Перед сном мы сочинили песенку:
– Спокойной ночи! – пожелала я детям.
– Если она будет спокойной, – ответил мне Христофор.
Рано утром я повезла Христофора в школу. Было около семи утра, в автобусе битком народу: все спешили на работу.
Христофор прокашлялся и заорал:
– Идемте с нами!
Пассажиры вздрогнули.
– Идемте с нами! – продолжал кричать мальчишка.
Когда десяток голов повернулись в нашу сторону, Христофор, опьяненный вниманием, предложил:
– Пойдемте искать сокровища Чингисхана! У нас дома жрать особо нечего. Мы возьмем с собой всех желающих! И поделимся добычей!
За этим последовал оглушительный хохот даже тех, кто поначалу разозлился.
У школьных ворот Завоеватель обернулся, поправил шапку и сказал:
– Папа когда-нибудь умрет.
– Умрет, – эхом отозвалась я. – И ты будешь плакать.
И я, наверное, буду. Всем станет его жалко.
– Да ну? – усомнился Христофор. – Папа же дурной… Старый мерин! Конечно, он помрет. Старые мерины всегда помирают.
– Всем будет грустно. И мне, и тебе. Ведь будет грустно?
– М не-то? – Христофор вытаращил глаза. – Ты, Полина, наверняка слышала, что старых меринов убивают из жалости. Пиф-паф – и нет старого мерина!