– Где же рай? – удивилась я, увидав только чертей с вилами.
– Рая нет, есть только ад, – задумчиво ответил Мирослав.
Рита угощала нас домашним рулетом, политым шоколадом, и я, конечно, не устояла и бросила целебное голодание.
По их тесной однокомнатной квартире ходил подслеповатый кот. Он то собирался помирать, то, наоборот, пушился.
Непоседа Ульяна после трапезы попросилась рисовать, и Мирослав отвел ее в комнатку, заваленную книгами, и дал карандаши.
Я рассказала Рите, что Тюка хочет выкинуть меня на улицу, зная, что у меня нет никаких сбережений.
– Лев Арнольдович сказал, чтобы она помогла мне эмигрировать, но Марфа Кондратьевна заявила, что не поможет и другим скажет, чтобы не помогали. Так что я совершенно одна.
– Клиника у них, – подвела черту Рита. – Это надо же, так завидовать, так ненавидеть, чтобы вытворять подобное.
– Марфа Кондратьевна говорит, что любит Русь-матушку и эмигрировать помогает только представителям малых народов, – сказала я.
– Точно клиника.
Назад мы добирались на автобусе. С нами ехал мужчина азиатской внешности. У него не было билета. Пассажиры на него накинулись:
– Совсем обнаглел, сволочь приезжая! Москвичи, что ли, должны за тебя платить?!
Женщина преклонных лет это пресекла.
– Хватит! – сказала она. – Да, он вошел без билета. Ну и что? Может, обстоятельства такие. Что мы, не люди?
И все замолчали.
Марфа Кондратьевна прилетела из Копенгагена. У нее в сумке всегда лежали два паспорта: российский и заграничный. Случись что в стране, она с детьми через полчаса смогла бы покинуть опасную территорию. Людям из регионов получить шенгенскую визу на несколько лет было невозможно, но для тех, кто был прописан в Москве и Санкт-Петербурге, это не составляло труда. Тем же, кто родился на Кавказе, ставились немыслимые препоны, чтобы за границу они не выезжали.
Марфа Кондратьевна привезла с собой пакет с сыром и сдобой, которые прихватила с фуршета, организованного по завершении правозащитного собрания.
– Вкусно! Вкусно! – повторяли Любомир и Христофор.
Лев Арнольдович начал ругать Марфу Кондратьевну, что она прожигает наследство, поучал, что лучше хранить сбережения в долларах.
– Ты на изменении курса уже несколько тысяч потеряла! А у меня три зуба во рту! И я экономлю на покупке картошки!
– Все мое! Что хочу, то и делаю, – огрызалась Тюка.
– У нас в доме вещи летают, их бросают то на шкаф, то со шкафа, – пожаловался Лев Арнольдович.
– Именно таким образом с папы исчезли штаны и нашлись на люстре, – подсказала Глафира.
После этого заявления Льву Арнольдовичу показалось, что мы смеемся.
– Ты! Ты! И ты! – закричал он. – Молчите! Я приказываю!
– Плохо дело, – сказала Тюка. – Пора давать ему таблетки.
Глафира достала из холодильника засохшую петрушку и показала матери.
– Воронье гнездо, – сказала я. – Брось в мусорное ведро!
Тюка отобрала у дочери пучок и положила обратно в пустой холодильник со словами:
– Пригодится на новогодний салатик!
– Нам поговорить нужно, – сказала я.
– О чем это? – Марфа Кондратьевна нахмурилась.
– Дела важные, тюремные, – сказала я, делая выразительные глаза.
Тюка побледнела, а потом и вовсе ринулась как подстреленный кролик в кабинет. Пока она открывала своими ключами дверь, связка два раза грохнулась на пол.
Вбежав в кабинет, Марфа Кондратьевна стремительно захлопнула за собой дверь и спросила:
– Ты знаешь, да?
– Да, знаю, – быстро ответила я и, вытащив из кармана блокнот, прочитала: – «В общак сгрев пошел. Если не хочет фаршмануться, пусть сидит тихо».
– Дура! – Марфа Кондратьевна начала бить себя по голове. – Дура!
– Прекратите истерику! – сказала я.
– Дура! – скорбно выкрикнула Марфа Кондратьевна, а потом зажала себе рот руками и залилась горючими слезами.
Что бы в тюрьме ни произошло, такое поведение выглядело на редкость подозрительным.
– Поклянись молчать, Полина, – неожиданно потребовала она.
– Что?!
– Молчать будешь. Ясно?! Никто не должен знать! – Тюка сверкнула глазами.
– Еще чего… – ответила я, а сама подумала, что хорошо бы еще узнать, о чем надо молчать.
– Не по своей воле сотворила, нечистый попутал…
– С нечистым водитесь? – Меня разобрал смех.
– Тьфу на тебя! – начала было Марфа Кондратьевна, а потом затарахтела: – Давай так: я тебе дам, например, выходной, а ты будешь молчать.
– Что за чушь вы несете? Я работаю в другом месте, а здесь нянчусь с вашими детьми, как с братьями и сестрами. Причем бесплатно! – напомнила я.