– Папа напился и чуть не угробил нас в лесу! – с порога заревел Христофор.
– Папа нас заблудил, – поправила брата Глафира.
– Папа завел нас в лес! Мы потерялись! – Ульяна плакала, щурясь от яркого света.
– Полина нас всех спасла! – доложил Любомир.
Первое, что сделала Тюка, услышав жалобы детей, – это схватила в руки швабру и погналась за супругом, который, уворачиваясь от ударов, успел заскочить в ванную и запереться.
– Душегуб! Мучитель! – орала Марфа Кондратьевна.
Лев Арнольдович из ванной до утра не показывался, он рухнул там спать. Дети, побросав одежду в коридоре, улеглись на диван и на кресло, а я забралась на шкаф и завела будильник на шесть утра.
Поскольку ванная была занята Львом Арнольдовичем, утром я умылась в кухне над раковиной и отправилась на работу. Мне повезло, что днем Никита заснул, и я тоже проспала три часа.
Возвращаясь вечером в дом Тюки, я думала над удивительными событиями, которые случились в моей жизни и которые я зачем-то записывала. Вдруг однажды опубликую.
Еще я размышляла о «тайниках» в доме Тюки, которые были повсюду. В холодильнике, например, можно было обнаружить калошу, вымазанные майонезом домашние тапочки и чувяки, в ящике для столовых приборов – икону, в кошачьей миске – новые очки отца.
Как утверждал Карл Юнг, есть коллективное бессознательное, и это были его явные проявления: тапочками дрались, калоша стала ответным ударом, и в ходе боя они оказались в холодильнике. Икона попала к вилкам и ложкам, потому что на стене ей не нашлось места… Очки – сущий пустяк, они свалились с кастрюльки, которая стояла на подоконнике, а рядом урчал кот Чубайс в ожидании солнца.
Квартира Марфы Кондратьевны и Льва Арнольдовича сама по себе стала тайником: здесь можно было затеряться, что и делали чеченцы, бежавшие в Европу, и внезапно найтись – особенно при иностранных корреспондентах.
Меня в такие дела никто не допускал, но я тоже жила в этой квартире, кормила и купала детей, занималась хозяйством, для госпожи – прислужница, для остальных – сестра.
Потайные места здесь были на каждом шагу: Тюка прятала конверты с письмами заключенных и валютой, Лев Арнольдович – бутылки с алкоголем. Поскольку в квартире сам черт ногу сломит, спрятанное потом искали всем миром, вместе с гостями.
Я тоже прятала пакеты с гречкой и рисом, чтобы накормить детей.
Снежным январским вечером ждали в гости батюшку-тамаду с супругой. Лев Арнольдович заранее купил и в ему одному известное место запрятал бутылку красного вина.
Едва я открыла дверь и вошла, Глафира похвасталась:
– Аксинья весь день спала на топчане, не кусалась, не била посуду!
Это было поразительно. Остальные дети резво скакали по квартире и сразу бросились ко мне с объятиями.
Все ждали, чтобы я приготовила ужин. Я сварила гречку, сдобрила маслом и, открыв рыбные консервы, подала на стол. Гости выглядели довольными. Дети стучали ложками. Под конец трапезы Лев Арнольдович, обращаясь к гостям, сказал:
– Сюрприз! – и вытащил из-под плиты совершенно пустую бутылку.
Сначала он онемел, потом покраснел. Марфа Кондратьевна взглянула на супруга вопросительно. А Лев Арнольдович злобно посмотрел на меня и на Глафиру.
– До вашей бутылки я под страхом смерти и пальцем не дотронусь, – на всякий случай сказала я. – Я росла при шариате!
– Знаю, – выдохнул Лев Арнольдович.
– Господи помилуй… – затянула Глафира.
– Это не мы! Мы не брали! Слово пиратов! – Любомир и Христофор отрицательно покачали головами.
В этот момент в кухню вбежала дородная Аксинья и начала весело отплясывать перед гостями нагишом. Уперев руки в бока, она выделывала такие ловкие коленца, что в первую минуту мы онемели. Над больными людьми смеяться – тяжкий грех, но, не выдержав, мы захохотали, а батюшка-тамада так повизгивал, схватившись за голову, что я испугалась за его здоровье. Супруга батюшки-тамады, задыхаясь от смеха, хватала ртом воздух. Всем стало ясно, кто опустошил тайник Льва Арнольдовича.
Глафира, Тюка и я, отсмеявшись, наперегонки бросились за простыней, чтобы прикрыть наготу Аксиньи.
В Прощеное воскресенье, выпавшее на третье февраля, к шкафу, на котором я спала, подкралась Тюка со словами:
– Прости меня ради бога, Полина! Я православная, поэтому прошу прощения, чтобы и мне все простилось.
Но я, вспомнив, как моя мать по ее вине отморозила себе ноги, сказала:
– Нет, не прощу вас, так и знайте.
Она обиженно заохала и ушла.
Я собрала сумку и уехала в Ставрополь, на зимнюю сессию. Автобус нес меня по заснеженным дорогам, мелькали вдалеке деревеньки, где люди не жили, а выживали, и на душе было гадко и тоскливо от разложения системы, в которой никому нет ни счастья, ни помощи. Жили всласть те, кто пробрался к кормушке, и подхалимы, усердно лизавшие им ботинки. И те и другие давно забыли, что такое честь и совесть.