И я, наверное, впервые в жизни была с ней солидарна.
Лев Арнольдович, белый как снег, покорно кивал в ответ. Пятьдесят лет дружбы с Потапом закончились благодаря несдержанному языку Потапа и моей любви к разоблачениям. Не предложи мне Потап поучаствовать в сексуальных игрищах, никто бы ничего не узнал. Пил бы Лев Арнольдович с другом по-прежнему, вспоминая лихие молодые годы…
– А дядя Саша сказал, чтобы я получала от жизни удовольствие, чтобы с мужчинами поближе знакомилась, а для этого нужно снять одежду и разрешить себя потрогать, – продолжала исповедь Глафира.
– Мошкина тоже на порог не пускать! – рявкнула Тюка.
Распсиховавшись, она ушла посреди ночи в церковь, но вернулась оттуда под утро мрачнее прежнего: батюшка велел сор из избы не выносить и о шамане-педофиле помалкивать.
– Что социальная служба скажет? Детей отнимут?! Пенсию за Аксинью отберут? Выходит, я плохая мать?! Выходит, мы плохие родители?! Никчемные мы родители! Столько раз мы отдавали детей в семью Потапа! То на неделю, то на две! Он с Аксиньей и Ульяной ездил на море в Болгарию и Турцию! Что там происходило? Нельзя, чтобы люди узнали! Как же моя репутация? Репутация дороже всего! – Марфа Кондратьевна ходила по прихожей, разговаривала сама с собою и пила валерьянку. – Появилась Полина и сразу все разнюхала. Мы, значит, плохие родители! Куда мы смотрели?! Надо молчать, молчать, молчать…
Признание Потапа я не записала на диктофон, я не знала, что друзей Льва Арнольдовича надо записывать, что среди них есть такие страшные люди. Поэтому прямых доказательств у меня не было. Марфа Кондратьевна являлась самым заинтересованным в его наказании человеком, но решила обо всем молчать.
Оставаться в этом доме я более не хотела и обрадовалась, когда позвонили насчет комнаты в Троицке. Я сразу договорилась об аренде, рассчитывая, что, питаясь на работе и снимая комнату, до конца года смогу выплатить кредит за мамину халупу.
Пока я собирала вещи, в дом правозащитников прибыли гости из Чечни: Тоита, Малика и Камилла. Они ахали и охали, безошибочно сообразив, куда попали. Самая пожилая из них, Тоита, мать парня, которого обвинили в терроризме и закрыли в тюрьме в Ульяновской области, разговорилась со мной.
– Ты из Грозного – значит, мы родные люди, – сказала она.
– Вы помогите детям Марфы Кондратьевны, приготовьте им еду, я уезжаю отсюда, – попросила я.
– Конечно! Пока я здесь, будут сыты. Сейчас поставлю тесто на беляши. – Пожилая чеченка была рада позаботиться о чужих детях.
Отвлекшись от сборов, я помогла ей настрогать лук для фарша, а юная племянница Тоиты Малика и ее сестра Камилла раскатали тесто. Когда зашел разговор о дневнике, Камилла вспомнила:
– Ты журналистом в Грозном работала! Я читала в газете твои статьи!
– Работала, – подтвердила я.
– Тебе совсем никто не помогает в Москве? – ахнула Тоита. – Нам правозащитники помогают, сто тысяч рублей дали на дорогу.
– Мне и матери никто даже руб ля не дал, – сказала я.
Женщины покачали головами и переглянулись.
– Тетушка, – зашептала Малика, – Полине нельзя говорить…
– Мне только Аллах указ! – строго ответила Тоита племяннице. – Марфа Кондратьевна потребовала, чтобы мы тебе ничего не говорили о помощи, не подсказывали, но я все-таки скажу. Слушай внимательно, Полина, и запоминай. Если негде будет жить, если у тебя не будет еды, есть одна женщина, которая может помочь. Она – порядочный человек, а не лицемерка или подлая тварь, каких нынче полным-полно. Ее зовут Светлана Ганнушкина. Организация, в которой она работает, называется «Гражданское содействие». Обязательно найди ее!
– Баркалла! – поблагодарила я. – Пока сама справляюсь. Но я запишу это имя.
– Поищи Светлану Ганнушкину! Дай ей дневники почитать, – закивали чеченки. – Она добрая, честная, живет скромно, все, что имеет, раздает людям.
Лев Арнольдович, еще не отошедший от скандала, расстроился, узнав о моем отъезде. Слезы катились по его щекам и стекали в бороду. Марфа Кондратьевна не вышла меня проводить, закрылась в кабинете. Гости из Чечни, не унывая, шутили и стряпали на кухне. Я поцеловала в нос Мяо Цзэдуна, Чубайса и Мату Хари.
– Ваш пакет с кормом спрятан на лоджии! – сказала я кошкам.
– Обещаем кормить их вовремя! – кивнула Глафира.
Ей я подарила новое нижнее белье, кожаную куртку и джинсы. Ульяне, Любомиру и Христофору – модные кроссовки и резные деревянные шахматы. Аксинье перепал спортивный костюм и рулет с шоколадом, и она, внимательно заглянув мне в лицо, замычала и погладила меня по спине.