Паркет всё теплее, бусиныВсё звонче. МамаСкоро придёт.
«Блаженны»
Врата отпирают раз в году —когда постом на изобразительныхпоют «Блаженны».(Поют поскору, труда ради постового,потому успей переоблачитьсяи выйти на солею класть три поклона – в этом местеклирос немного тебе поможет, потянет:«ПоооооомянииииинасГоооооооооспаадиииииегдаприиидеееешивоЦаарствииТвоооооееееем…»)
Врата отпирают со скрежетом, и заключённыйс лёгким узелочком в руке, немного пьяныйот воздуха марта, холода, света,сини,покидает (колючка, прожектора,лай собак, бесстрастные вертухаи на вышкахподняли воротники тулупов)зону комфорта.Как там, помните, говорил Егор Прокудин:«Садиться надо весной» – преждеосвящённойвесной и выйдешь.
С.А. ДМБ-87
ну-ка вспомни, зёма,какой подарок получали мы утромзаветного дня23 февраляза завтраком? я помнюквадратную, в лиловой обёрткепачечку вафель ягодныхи как раскрывались врата небаи свершалось светолитие благодатина нас, утлых;
никакой не мифический бром и тем болеене патриотический долг, асладкоевообще заменяло тогда бойцужелания, душу, девушку, родину, счастье, спасение;как (помнишь нашуэталонную мальчуковую книгу жизни?)билли бонсу некогдаром был и мясом, и водой, и женой, и другом…
нигде более в сссрне был дант так полно,пряно,вещественновоплощён в жизньиз ада сквозь чистилище в рай,как в рядах советской армии срочной службы.и нет вергилия, кроме вергилия,и незаслуженно смилостивившийся к тебе, салаге, дедухан,внезапный пророк его.
рай, достигаемый муками перерожденья,рай, зарабатываемый религиозным праксисом,рай шаговой доступности,конкретный и осязаемый, —о ты, дембель!все атрибуты святых – сетвои, брате!нимбы жития, крылья, светышевроны, погоны, петлицы, кокарды, аксельбанты —все доступны в сакрально-заветноммагазинчике военторга.
любовь и свобода – что ещё и петь тебе, брате,самозабвенно-последнелетящему в вагоне ночьютыдымм-тыдыммпоющему со ангелы лихуюбезоглядную песнь:«дембель в маю —всё аллилуйа!»
и только годы и годы спустя,если повезёт,салют дембеля в тебе наконец угаснети тыначнёшь что-то понимать.
одного не поймёшь, спросишь: «но развеэто Ты был там?!драящим парашу,зашаривающим от построенья,портящим показатели роты,доходягой, нехваткой, чмом, салабоном?!» – и сам жев содрогании ответишь:«Кто же ещё?»
Колобок
Начало сказки про Колобкав детстве вызывало брезгливость:«по сусекам поскребла, по амбарам помела».сор, мышиный помёт, паутина —всё в тесто. Из круглого, волгло-серогощепка торчит наружу.
Но с тех пор, видишь,я вырос.
Наклони голову. Опускаю епитрахиль,кругло, бережнонакрываю сверху ладонями:«благодатию и щедротами Своего человеколюбия» —внутри такое тепло,как в русской печи,сор выгорает дотла, хлеб поднимается, пышен.
Выныриваешь, дышишьвсей собой. Косынка сбилась.Глаза сияют – не здесь.Щёки румяны.Мир нов.Катись, Колобок.
«Осень. Митрополит…»
Осень. Митрополитоблетает крестным лётом город.Ответственное мероприятие.Предоставленный вертолёт грохочет.Чтобы надеть наушники, пришлось снять митру.Седенькая макушка волгла.Митрополит моргает, робкоглядит внизи видит всё впервые:кирпичные, охряные, серые домики,ржавые крыши, щетина антенн;белоснежная застенчивая мэрия, сделанная в техникеоригамии невесомо, неловко, как чужая,присевшая на мигпосреди старой соборной площади;трубы шарикоподшипникового заводакосо, синёкладут ленточки-дымы на розу ветров;муравьями – автомобили, гусеничками – трамваи,в трамваях дробятся стёкла;узенькая, тяжёлая лента рекиблестит, когда её переворачиваютс боку на бок, как скользкую драгоценную рыбу;плеснутое оземь палое злато листвыиз скверов, дворовзатекает всюду: неумелый мальчик-октябрьзакрашивал неосторожно, заходя кисточкойза карандашный контур прориси.Осень. Листья летят внизу – митрополитЛетит вверху.
Митрополит смотрит на город,на всё, оказавшееся родным.Он остро, слёзнохочет туда, вниз.Он забыл чинопоследование важного молебнаи только шепчет севшим тенорком: «Слава Тебе, Боже,сотворившему законы аэродинамики!»