Переход такой сильный, что у остальных голубей разрывает перепонки ушные, и они умирают. Отец говорил, что переход нужен, чтобы голуби сохраняли память человеческого рода. Что голуби наблюдают за людьми, как ангелы-хранители. Что нет другой такой птицы, которая бы жила на всех континентах бок о бок с нами. И что новая голубка должна создать новый выводок в другом месте, но потом они вернутся сюда, в лес. И когда-нибудь всё повторится. Обряд этот, на клочке каком-то записанный, лежал у отца в голубятне, под соломой. Я Ане про это рассказал как шутку. А она попросила заговор этот ей отдать. Я отдал, ну как прикол, она любит необычные вещи. А потом, когда птицы умерли, я объявление увидел с Аниной фотографией. И понял. Если бы я знал, что это не сказка, я бы ей не сказал. Она была моим единственным человеческим другом.
Сл е д о в а т ел ь. Среда, двадцать третье сентября. В отделение прислали письмом вырезку из «Красноярского рабочего» за 1949 год с заметкой про загадочную смерть всех птиц на голубятне четырнадцатого октября. Как будто кто-то издевается надо мной. Я зачем-то пошёл в архив, запросил уголовку за сорок девятый. В октябре в лесу исчезла девушка, объявили в розыск. Чем больше я думаю про эту историю, тем больше схожу с ума. Пацана отпустили, у нас ничего на него нет… Сегодня ещё выезжали на место преступления – брат избил сестру: наследство не поделили. Наконец-то нормальное дело.
М а м а. Я в её комнату иногда захожу, включаю ночник (у неё такой ночник есть, она на день рождения его выпросила, со звёздочками разными, планетами), он крутится, и это всё падает на стены. Я включаю его и смотрю на эти звёзды. Могу так час просидеть.
В а л е р а. Я вчера репортаж смотрел про растения-убийцы. Ну там борщевик, понятно, известная тварь, но их, оказывается, столько! Азалия, нарцисс, даже какой-то там клён, который всё на своём пути губит. Из Америки его, что ли, завезли, паразита. И ещё про какое-то рассказывали, про омелу, кажется. Из неё в Америке венки на Рождество делают. Там одна женщина своей сестре венок такой подарила. А его собака погрызла и умерла. Бывает же. Я Ирке говорю: «Вон, Ирка, смотри, как бывает». Ей неинтересно. Неинтересно, и всё. «А что тебе, Ирка, интересно?» – спрашиваю. Молчит.
А н д р е й. Аня любила задавать такие вопросы странные, ни с чего: «А как бы ты хотел умереть? Как там видят мир птицы? Как выглядят настоящие инопланетяне? Что бы ты выбрал, какую суперсилу – быть невидимым или читать мысли?» Мне больше никто таких странных вопросов не задаёт. И я уже как будто бы сам начинаю себе задавать вопросы, типо беру у себя интервью от лица Ани, не знаю. Максимально странное ощущение.
К а тя. Я кошку вчера подобрала на улице, белую. Андрей сердится, типо что я теперь только о кошке говорю. Не знаю. Это приятно, когда есть о ком заботиться…
Она прикольная такая, у неё на хвосте пятно чёрное. Я её Зеной назвала. Типо как Зена, королева воинов. Андрей говорит: «Она же белая. А Зена была брюнеткой». А я говорю: «Ну и по фигу, в жизни всегда что-то не совпадает».
М а м а. Я когда первое мнение о человеке составляю, я всегда на обувь смотрю. Чистая – не чистая, новая, цветная, кроссовки, ботинки – что? Наверное, это потому, что я боюсь смотреть людям в глаза. Легче с ботинками разговаривать, чем с человеком.
А н д р е й. Я позавчера встретил одноклассницу на остановке, мы оба ждали маршрутку, и она, конечно, как это обычно бывает, максимально долго не приходила. И Оля мне вдруг сказала, что была в меня влюблена. Всю школу. С первого класса. А я не знал. А сейчас у неё парень в Москве и всё классно. А я не знал. Не замечал вообще. Так как-то обидно стало, что я узнал, только когда она меня уже разлюбила.
В а л е р а. Мама всегда в борщ лаврушку клала, считалось, что, если тебе попадётся, – это к счастливой встрече.
Сл е д о в а т ел ь. Четверг, восьмое октября. Подумал, что надо мысли сюда записывать, не только работу. Как будто у меня, кроме дел, другой жизни нет. Резал мясо вчера, порезал палец. Вспомнил бабку. По маминой линии. Пелагея звали. К ней деревенские таскались, когда ребёнок заболеет или корова там. Она знала присказки разные, заговоры. К ому-то помогало: эффект плацебо, наверное. Ну я палец-то порезал и понял, что один наговор до сих помню: «Сколько небо бело, сколько рана бела, у раба Божьего Димы чтобы кровь не текла». Прочитал – и как будто кровь как-то быстрее свернулась.