– Этот не склеить. Значит, новый будет кувшин. А вода от нас никуда уже не денется, – сказал, поднимая последний осколок, диакон и добавил: – Как Дух Святой, Он всегда с нами.
Татьяна Васильевна опустилась на стул возле круглого, с разноцветной скатертью стола. Диакон сел рядом с супругой и положил свою руку поверх её рук. Шёпотом сказал:
– По слухам, перепись населения показала, что больше половины записали себя верующими. А заявили, что перепись дефектная. Якобы это её организаторы неправильно посчитали количество населения. Мол, агенты они иностранных разведок. А в декабре должны быть выборы в Верховный Совет. Может быть, власть боится, что клир может на них повлиять и народ повести против большевиков? Вот и арестовывают нас.
Татьяна Васильевна пожала плечами.
– Возможно, – согласилась она.
– А перепись-то, помнишь, была в один день, шестого января, – продолжил диакон. – Хитро как устроили. Мол, вот она, победа материализма, народ даже перед Рождеством Христовым отрекается от Бога.
– Они думали, что народ откажется от веры отцов. Просчитались! – сказала громко Татьяна Васильевна.
– Тихо, – тихо сказал диакон.
Татьяна Васильевна медленно покачала головой. Слёзы выступили на её глазах. Одна слеза упала на скатерть. Отец диакон погладил это место рукой.
– Перепись была не анонимной, – сказала Татьяна Васильевна. – Это, получается, массовое исповедничество. Массовая жертвенность…
Диакон встал, к окну подошёл, сощурился. Солнце в наступившем дне, казалось, светило ярче прежнего.
– Пообедай уж перед дорогой, – предложила супруга.
– Не хочу, да и некогда… Чай завари, пожалуйста, с сахаром, и всё, – попросил диакон.
Татьяна Васильевна приготовила на кухне чай и принесла мужу в гранёном стакане в подстаканнике. Диакон отхлебнул.
– Хорош сахар, – улыбнулся.
– Что? – не поняла Татьяна Васильевна.
– Ты соли положила, Танюша.
– Как так? – опешила Татьяна Васильевна. – Эх, с горя рассудок помутился, белый и белый… Две ложки положила. Сейчас налью другого.
– Не надо, жизнь не сладка, и чай, значит, такой, – сказал диакон и быстро выпил солёный чай.
Татьяна Васильевна поморщилась при этом.
– Видишь, в жизни как, – сказала она. – Внешне и сахар белый, и соль, а сути разные.
Диакон Павел улыбнулся жене.
– Я тебе говорил ведь уже, – сказал он, отдавая стакан. – Слухи подтвердились, на днях расстреляли патриаршего местоблюстителя Петра. Вот в сентябре убит и митрополит Нижегородский Евгений Зёрнов. В Церкви осталось мало архиереев. И всё меньше, всё меньше… Ты понимаешь, что это такое? Несколько пуль – и нет её, Русской Церкви. Тысяча лет русского христианства закончится. Несколько пуль…
Отец диакон начал собираться, сложил в небольшой чемодан некоторые вещи.
– Всё равно отберут, возьму самое необходимое, – сказал.
– Господи, вот и сухари пригодились, – сказала Татьяна Васильевна.
– Да, не зря сушили. Принеси, пожалуйста.
Татьяна Васильевна ушла в сени. А когда вошла с мешком сухарей, сказала:
– За сыновьями сбегаю на завод.
– Не надо, – сказал диакон. – Не отпустят их. А так прогул будет.
– Я хоть провожу на пристань.
– Хорошо, Щелина спрошу.
Диакон Павел собрался и пошёл к майору. Он шёл и смотрел на дома, на деревья, на столбы с проводами и думал, что, скорее всего, никогда не увидит свой посёлок. Он подумал, что вот эти электрические столбы похожи на кресты вдоль римских дорог. Кресты, на которых распяты мученики за веру. Диакон решил: что бы ни случилось, он будет твёрд в своей вере. И как бы к нему ни относились обвинители, он будет стараться не гневаться на них, более того, стараться любить. Диакон Павел шёл и повторял про себя слова Христа из Нагорной проповеди: «…любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного… Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны вы, когда будут поносить вас, и гнать, и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас. Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь её солёною? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить её вон на попрание людям…»
Диакон Павел думал, что вот пятьдесят восемь лет прожил на этом свете, полвека в православной вере, и разве один или два дня могут перечеркнуть эту жизнь? Разве несколько дней мучений могут перевесить вечность? Никак…
Войдя в незапертую дверь дома Щелина, он направился в хлев, где резали свинью.