Он шёл молча, а Петя говорил и говорил – про жену, с которой со школы ещё вместе, как из армии ждала, как потом по общежитиям да съёмным квартирам мотались, как первого сына устраивали в школу, как дачу купили, как копили на поездку в Лазаревское, как их дети дружно переболели ветрянкой, а они с женой раскрашивали друг друга зелёнкой (это чтобы младшая дочка не стеснялась выходить на улицу) да ещё и научили её говорить, мол, папа мой – Крапин, мама – Крапина, а я у них – Крапинка.
Промзона почти кончилась. Геннадий достал руку из кармана и протянул её Пете.
– Мне направо…
– Разве? – огорчённо протянул Петя. – Вроде ты со мной в соседнем доме живёшь.
– Мне по делам.
– Ну по делам так по делам. – Петя пожал Геннадию руку. – Хорошо поговорили! Может, увидимся ещё.
– Может. – Геннадий как-то нелепо махнул Пете и зашагал в противоположную от своего дома сторону.
Этот странный разговор долго не отпускал Геннадия; он пытался вернуться к привычной размеренности и уравновешенности, но тело не очень слушалось, и шаги были то в какую-то припрыжку, то мельтешили, как будто надо было куда-то успеть. Обогнув парк Профсоюзов, в котором на заросших аллеях стояли некрашеные скамейки, а в дальнем углу ржавели на вечном приколе качели-лодочки, Геннадий понял, что сегодня вокруг дома он ходить уже не сможет. Придя домой, он даже ужинать не стал, а сразу лёг спать.
Всю субботу Геннадий провалялся в постели: у него поднялась температура, и всё тело ломало так, что даже до чашки кофе добраться не было сил, не говоря уже о бутербродах.
«Грипп, наверное… – думал Геннадий. – От кого-то из сотрудников заразился, пока они всем офисом ходили ко мне расписываться… Или эта дурацкая пешая прогулка. Хоть и тепло, а надо было утеплиться, хотя бы варежки надеть… Варежки! Точно! Суббота же, вечер – надо постирать, чтобы успели высохнуть к понедельнику».
Он собрался с силами, встал с кровати и доковылял до коридора. Залез в правый карман, в левый. Стоп. Снова в правый. Левый, правый.
В руке была одна варежка. Геннадий нашарил на стене выключатель и зажёг в коридоре свет. Осмотрел весь пол: вдруг варежка выпала вчера, когда он раздевался? Нет, её нигде не было. Геннадий забыл, что он болен, и выскочил на лестничную клетку в распахнутом халате – под дверью пусто. Он перевесился через перила, заглядывая на площадку ниже этажом, – там тоже ничего. Шаркая тапочками, пробежал до первого этажа – нет, нигде варежки нет.
На улице с вечера пятницы заметно похолодало. Геннадий, наспех одевшись, застёгивая дрожащими пальцами роговые пуговицы плаща, бежал по обдуваемой позёмкой улице вдоль забора парка Профсоюзов, за которым изредка мелькали тусклые желтки фонарей. Он думал о том, правильно ли сейчас повторяет свой вчерашний маршрут, вспоминал, останавливался ли где-то, вглядывался в темноту арочных проёмов, заглядывал на ржавые, корявые подоконники, – может, кто-то подобрал варежку с земли и положил туда. Он дважды обошёл парк, зачем-то пробежался внутри него, пытаясь разглядеть в дрожащем фонарном свете обочины дорожек и содержимое урн. Он даже несколько раз подходил к двери проходной завода и дёргал ручку в надежде на то, что кто-нибудь откроет. Но то ли охранник уже крепко спал, то ли вовсе покинул свой пост, – в общем, Геннадий так никого и не дождался.
Он вернулся домой за полночь в таком подавленном состоянии, которого с ним не случалось со времён нелепого провала на экзамене по экономической теории, когда он, забыв дома ручку, написал ответы на билет карандашом, но от волнения так теребил вспотевшими руками листок, что информация стёрлась почти полностью.
Спал он, конечно, плохо и вскочил заранее, до будильника. Есть не хотелось, хотелось собраться и продолжить поиски и в первую очередь попасть на работу. Но идти в шесть утра воскресенья в офис было бессмысленно, и Геннадий ждал, нервно поглядывая на часы через каждые три минуты.
В девять ноль-ноль он выскочил во двор и бодро зашагал к промзоне, уговаривая себя, что, скорее всего, варежка осталась-таки на работе, что даже если он и выронил её там случайно, то её обязательно нашли и отдали на пост охраны.
Кажется, так быстро он никогда не добирался до работы. Но сонный охранник ничего про потерянную варежку не слышал и очень удивлённо смотрел, как Геннадий жестикулирует правой рукой в варежке у него перед носом, пряча замёрзшую на морозе левую руку в карман. В итоге Геннадий был запущен внутрь со словами «Смотрите сами!».