– И пункта «Свозить детей в поликлинику» тоже нет… – как-то в себя произнёс Геннадий.
– Что? – переспросил Максим Петрович.
– Я го-во-рю, – по слогам, с нарочитой чёткостью заговорил Геннадий, – что вам, Максим Петрович, всему нашему руководству, насрать – да, вы не ослышались, насрать! – на работников, если что-то не по правилам.
– Вон… Вон! – завопил директор. – Вы уволены! Вы рехнулись, наверное! Заявление Люсе на стол! Или я по статье вас…
– Статей вы не знаете… – перебил его Геннадий. – Сам уволюсь, без пособия и без двух недель отработки: у меня половина неиспользованного отпуска ещё с позапрошлого года висит. Разгребайте сами годовой отчёт.
Дверь кабинета хлопнула, а Люся хлопнула длинными ресницами. Геннадий спокойно прошёл мимо неё в свой кабинет, собрал вещи, стёр информацию о всех бухгалтерских операциях из компьютера и быстро и размашисто (не как обычно – аккуратными маленькими буквами) написал заявление об уходе. Люся опять хлопнула ресницами, когда заявление легло перед ней на стол.
– До свидания, Геннадий Валентинович… – по привычке улыбнувшись, сказала она.
– Вряд ли увидимся, Людмила Сергеевна, – улыбнулся в ответ Геннадий.
Он вышел из проходной бывшего ИнФизПерДорДопСевЗапКана с портфелем, набитым картами и личными вещами, которые он забрал из офиса, и решил пойти домой. Он чувствовал, что действительно устал. План по поиску варежки можно было немного отложить, чтобы прийти в себя.
Когда бывший бухгалтер ООО «Маслов и Суслов» уже почти вошёл в подъезд, его окликнул знакомый голос.
– Геннадий! Ты чего это не на работе?
Петя помахал Геннадию рукой с детской площадки, высунувшись из песочницы, где сидел над куличиками с маленькой девочкой.
– Петя, привет! – Геннадий всё ещё стоял у двери подъезда, и ему приходилось кричать, чтобы Пете было слышно. – Петя, я уволился!
– Как уволился?.. Да ты иди сюда! Чего кричим-то?
Геннадий спохватился и подошёл к песочнице. Девочка подняла взгляд от куличиков и улыбнулась совсем не дежурной улыбкой, от которой ему стало по-настоящему приятно на душе, совсем не так дежурно-приятно, как от улыбки Люси.
– А я, представляешь, думал к тебе зайти сегодня, – так же приятно улыбнулся Петя, – но только я же квартиру твою не знаю. И вот сижу тут и думаю, как бы это, значит, тебя поймать… И вдруг, понимаешь, ты идёшь! Я аж не поверил, что такая удача… А то пришлось бы все квартиры обойти.
– Петя, а я вот… уволился… Спасибо тебе, Петя!
– За что спасибо? М не-то за что? Это ж Люська всё!
– «Люська всё»? – повторил за Петей ничего не понимающий Геннадий.
– Ну Люська! Секретуточка же нашего… этого… кхм… бывшего шефа, – гоготнул Петя.
– А что Люська? – совсем опешил Геннадий.
– Ну варежку твою нашла! Шла после корпоратива, а она на ветке висит!
– Люська?
– Да какая Люська! Варежка же! Ну так вот. А Люська ж с моей Аней, ну с женой то есть, подружки. И вот Люська приходит к нам и варежку приносит. И говорит мне: «Петя, вечно ты теряешь всё! Работу, варежки детские, так и жену потеряешь…» А я ей говорю: «Ты, Люська, хорош выдумывать. Максимке своему лапшу на уши вешай. И варежка эта не детская, а нашего бухгалтера Геннадия». Люська фыркнула и говорит: «Я смотрю, с чувством юмора у тебя тоже проблемы» – и ушла. А я сразу твою варежку узнал, у меня память фотографическая…
Петя пошарил в кармане и достал варежку.
– Спасибо! – Геннадий взял варежку у Пети и достал вторую из своего правого кармана.
Варежки и вправду были очень маленькими, как будто на детскую ручку. Ворсинки пряжи свалялись, – наверно, с последней стиркой что-то пошло не так, и они сели… Но всё равно понятно было, какие они приятные на ощупь, и цвет какой – брусничный – загляденье!
Геннадий наклонился в песочницу.
– Нравятся?
Девочка снова подняла на него свои светлые глаза и кивнула.
– Тогда держи! – Он протянул девочке варежки. – А ещё – заходите с папой в гости! Я делаю самые вкусные в мире бутерброды с сыром, и есть их можно когда угодно, а не только на завтрак.
Горько
Колю тошнило. Ему казалось, что пятна крови, как рассыпавшиеся по земле фасолины, разбегаются от его ног в разные стороны. Но позволить упасть в обморок он себе никак не мог. Хотя голова кружилась так, что ему пришлось опереться всем весом на древко топора, торчавшего из колоды.
Широкий двор, обнесённый деревянной изгородью, тем временем продолжал жить обычной жизнью: в дальнем углу во сне позвякивал цепью осоловевший от августовского вечернего солнцепёка здоровый лохматый пёс; у сарая вокруг корыта с зерном толклись, роняя перья, взбалмошные куры; гуси, приосанившись, как будто они не какие-нибудь домашние жирные неуклюжие задиры, а благородные лебеди, важно вышагивали, пытаясь элегантно пощипывать остатки сорной травы, торчавшей вдоль вскопанных, прополотых грядок; на деревянных, тщательно прокрашенных голубой краской ступенях аккуратного деревенского дома щурился на Колю отъетый на домашних объедках котяра, которому даже упитанные воробьи, сидевшие на заборе, были совершенно неинтересны, потому что его белая, в красный горох, с отколовшейся по ободку эмалью миска, стоявшая под крыльцом, была ещё наполовину полной хозяйкиными наваристыми щами.