Жизнь текла размеренно и привычно, а по Колиному лбу к переносице катилась тонкая струйка пота, и, несмотря на то что, взглянув на дорогу, уходящую от калитки через поле в сторону посадки, можно было увидеть, как жара всё ещё нависала душной, дрожащей пеленой над растрескавшейся колеёй, испарина на худеньком лице юноши была ледяной. Он стоял, пытаясь унять дрожащие от озноба руки, и шумно втягивал носом едкий для городского жителя воздух, в котором свежесть буйной зелени смешивалась с терпкой сладковатой вездесущностью навоза.
Разорвал это тягучее, медленное, как коровье мычание, течение времени громкий и резкий женский голос, словно молотком кто-то со всего размаху жахнул по жестяному тазу.
– Николай! Ужин стынет! Идёте уже? – Распахнувшееся с озорным звоном маленькое окошко в кружевных ставнях как будто выдохнуло во двор румяную, весёлую девушку, которая со взрослой укоризной посмотрела на застывшего в странной позе, державшегося двумя руками за топорище Колю.
– Бегу, Ольга Иванна! – спохватился юноша, отпустил топор и принялся зачем-то отряхивать брюки. – Вот только умыться бы мне…
– А кому я рукомойник показывала? – опять по-взрослому снисходительно, цокнув языком, спросила девушка. – Ладно. Сейчас из ведра полью, к забору ток отойди.
Окошко запахнулось, а Коля на ватных ногах, пошатываясь, пошёл к калитке.
– Да куда ты? Туда, где яма компостная у дальнего забора, иди! – уже с крыльца командовала торопливо Ольга. – Чего ты как пришибленный?
– Да что вы, Ольга Иванна, какой пришибленный? На жаре разморило, вот и растерялся. – Коля, уже собравшись с силами, потряс головой и, старательно изображая бодрость, побежал в сторону компостной ямы.
Ледяная оглушительная мощь обрушилась на спину и плечи, обожгла их, и вода, как будто нагревшись за секунду, побежала по шее на голову уже тёплыми струйками. Коля подставил ладони и собравшейся в них прохладой шлёпнул по лицу, растёр лоб и щёки, пыхтя и фыркая. – Вытирайся скорей и пойдём, – ласково, уже не взрослым голосом попросила Ольга, протягивая Коле вафельный рушник. – Родители заждались.
Весь оставшийся день Коля помнил отрывками, да и они были в каком-то тумане, как мелкие точки гнуса всё над той же раздавленной жарой до трещин просёлочной дорогой. Помнил, как накинул на ещё влажное тело оставленную на перилах крыльца свою парадную рубаху, отчего она каким-то неуклюжим комком прилипла между лопатками, но оправить которую он так и не решился, сидя за столом. Помнил, как пытался бойко отвечать на вопросы, которые задавала, щедро накладывая ему дымящуюся разварившуюся картошку, Ольгина мать. Помнил, как Ольгин отец, откинувшись на спинку стула, качал головой и звонко цокал языком – совсем так же, как делала это Ольга, если была чем-то недовольна.
Осталось в памяти, как скрипнула, закрываясь за ним, задвижка на калитке и он, обернувшись на этот скрип, увидел свою девушку, крепко сжавшую в ладонях сужающиеся кверху, похожие на хорошо заточенные карандаши две рейки штакетника.
Помнил, как бежал, задыхаясь, чтобы успеть запрыгнуть в пустую последнюю электричку, и как в вагоне из его груди рвался наружу какой-то звериный крик, но даже в одиночестве он не смог издать ни звука.
В комнату пустующего по большей части во время летних каникул общежития Коля тихонько вошёл глубокой ночью, осторожно прокрался к своей кровати, сбросил под неё пропахшую деревенской жизнью одежду и стал кутаться в тонкое одеяло.
– Явился? Чего тихоришься? Как прошло? – Соседская панцирная кровать издала протяжный стон, и Яшка, одногруппник Коли, спустил ноги на пол.
– Да я спать, Яш… – усталым голосом ответил Коля. – Еле на электричку успел, а с неё пешком до общежития, автобусов-то нет уже. Давай завтра расскажу?
– Смеёшься, что ли? Завтра? – хмыкнул, зевнув, Яша. – Сейчас же до утра проворочаешься, мне всё равно не уснуть будет. Выкладывай уж всё как есть…
Свет не включали: из окна в комнатку проникала тусклая полоска, освещавшая узкий половик между кроватями, небо уже было белёсо-серое и вот-вот должно было начать розоветь на дальней кромке, где торчала вечно дымящая заводская труба.