Яша прошаркал на кухню наспех надетыми тапочками, прямо в трусах и майке. Вскипятил немного воды и, обжигаясь, торопливо опустил на поставленную Колей табуретку два дымящихся стакана, в которых бешено извивались, оставляя за собой тёмные ленты шлейфов, крупные чаинки.
Коля рассказывал сбивчиво и нехотя. Знал, что всё равно придётся, что Яшка не отстанет. Не вдавался в детали, но и не пропускал ничего: друг обязательно бы заметил и стал выспрашивать подробности.
Вот Ольга встретила на станции, вот дошли они через деревню до дома, здороваясь с местными жителями и чувствуя спинами их заинтересованные взгляды. Вот девушка представила его родителям – активным, коренастым, с резким говором пожилым людям с белыми глубокими морщинами, разрисовавшими их красно-коричневые, обожжённые солнцем лица.
Вот Ольга с матерью начали хлопоты, чтобы накрыть на стол, а отец, подбоченясь, узнавал у Коли, откуда он, кто его мать с отцом и прочие житейские дела, которые обычно узнают, пытаясь понять, подойдёт ли молодой человек дочери в качестве жениха.
И тут Коля дошёл в рассказе до того места, где тошнота начала подбираться к горлу.
И замолчал.
– Убрать? – переспросил Яшка. – И что тут такого?
– Да я же, понимаешь, никогда… Никогда до этого… – пересиливая нежелание говорить, выдохнул Коля.
– Ну и сказал бы отцу, что никогда не убирал…
– Так я и сказал! А он говорит: «Ну выпей тогда водочки – и с Богом! С водочкой оно легче будет…»
– И ты выпил? Ты ж не пьёшь! – Яшкины глаза округлились, и в них заиграли какие-то чертовские огоньки.
– Выпил… стакан… – выдавил из себя Коля. – Выпил… и того…
– Убрал? – перегнулся через табуретку Яшка, заглядывая Коле прямо в глаза, как будто в самое его нутро.
– У брать-то убрал, а он как побежит! – громким шёпотом выпалил в самое Яшкино лицо Коля.
– Отец Ольгин? – отодвинулся от неожиданности Яшка.
– Да какой отец? Они с матерью и не смотрели даже… Петух! Петух как побежит!
– Ты ж говоришь, убрал его? – Яшка с недоверием посмотрел на Колю.
– Да! – чуть не плача от навалившихся с новой силой жутких воспоминаний, выкрикнул Коля. – Я рубанул, голова того… а он – бежать… Без головы, понимаешь? Бежит по двору, а из шеи кровь… разлетается…
– Ах-ха-ха-ха! – Яшка повалился на кровать, пытаясь как будто спрятать свой внезапный смех, задрав с живота майку и пряча в неё своё раскрасневшееся лицо. – Вот знатный же бульон из этого бодрого петуха выйдет! Лечебный, как пить дать! Любого на ноги поднимет, хоть безголового…
На слове «бульон» Коля зажал руками рот и, скрючившись, выбежал из комнаты как был – босиком, в одних трусах, с наброшенным на плечи одеялом.
Одеяло свалилось в коридоре, но Коля не смог подобрать его: еле-еле успел он добежать до туалета, и его выворачивало там наизнанку минут двадцать, если не дольше. Яшка прибежал следом, испуганный и какой-то внезапно осунувшийся, просил прощения, сам не понимая за что, и заставлял друга пить воду. Но вода в гранёном стакане как будто пахла той же деревенской водкой, что залпом опрокинул Коля несколько часов назад, перед казнью, такой обыденной и простой для его будущих родственников, но такой нереальной и противоестественной для него.
– С вадьба-то будет? – заметив, что Коля уже не захлёбывается собственным сбившимся дыханием, спросил Яшка тихонько.
– Будет… – Коля вытер ладонью мокрый от пота лоб. – Осенью будет. Поженимся с Ольгой Иванной, институт закончим и поедем по распределению вдвоём куда-нибудь как муж и жена.
За треснутым стеклом туалета на четвёртом этаже студенческого общежития красный солнечный кружок уже вскарабкался на заводскую трубу и барахтался в клубах серо-сизого дыма. Впереди было столько прекрасного и нового, тяжёлого, но преодолимого, долгожданного и случайного, что этот уходивший в огненное зарево наступающего утра страшный Колин день мог навсегда сгореть в памяти, но по какой-то странной, не подчиняющейся никакой логике традиции история эта вспоминалась каждый раз за праздничным столом, когда в гостях у большой Колиной семьи собирались родственники или когда они с семьёй приезжали к моей маме, Колиной младшей сестре.
Жизнь текла своим чередом, продолжаясь во внуках и правнуках, в дяди-Колиных глубоких белых морщинках, которые лучиками расходились вверх от уголков глаз, так что было понятно, как часто он смеётся.
Жизнь бежала сквозь ужасы перестройки и мрак девяностых, через границы стран и интернет-сообщества двухтысячных – дальше и дальше, как тот петух с отрубленной окровавленной головой, не веря в смерть и не замечая, как что-то иногда всё же заканчивается.