Дополнительно отработав в субботу, я принесла детям Тюки сладкое и обнаружила Христофора на полу: он в истерике катался по прихожей.
– Что с тобой? – испугалась я.
На кухне нестройно пели. Правозащитники устроили пирушку. Недовольные кошки смотрели на меня горящим взором и скребли диванчик в прихожей.
– Ха-ха-ха! И-хи-хи! – рыдал и одновременно хохотал Завоеватель.
– Приди в себя, Христофор. Скажи мне, что происходит, – просила я.
– Мы Анну Политковскую поминаем! – визжал Христофор.
– Да что с тобой?!
– Мама и папа разрешили мне выпить вина! Один стакан, потом ещё один…
Пришлось вести мальчишку в ванную и умывать прохладной водой.
– Что вы творите?! Не смейте давать детям спиртное! – заорала я на Марфу Кондратьевну, высунувшуюся из кухни.
– Что хочу, то и делаю, – надменно ответила Тюка.
– Не губите сына! – Я не сдавалась. – И не издевайтесь над памятью журналиста! Хватит!
Марфа Кондратьевна недовольно поджала губы.
Льва Арнольдовича тоже не удалось усовестить. Заплетающимся языком он прочёл мне лекцию о том, что поминать спиртным – давняя русская традиция.
Правозащитники ежедневно ругались. В отчаянии Лев Арнольдович кричал:
– Если ты, Тюка, сейчас же не позвонишь по телефону и не выйдешь на связь с врачами психбольницы, где заперта Аксинья, я выскочу в подъезд и буду орать: «А-а-а!»
– Когда ты уже помрёшь, старый пень? – огрызалась в ответ Марфа Кондратьевна.
Только вино объединило их в день поминания.
В воскресенье мне удалось вырваться к Рите. Её сын Мирослав оставил монастырь и вернулся в наш грешный мир, сказав, что разочаровался в современной святости: заставляют бесплатно работать, воруют хорошие вещи или отжимают их.
Мойша был несказанно рад и всё время повторял:
– Я же тебя предупреждал, сынок!
Мы пили чай с сухариками и ели тёмный сладкий виноград. Старый кот Риты, который собирался помирать, неожиданно передумал и распушился к зиме. Он ходил по квартире и протяжно мяукал.
От Риты и Мойши я отправилась обратно к Тюке.
Глафира и Христофор последнюю неделю до полудня томились в спецшколе, куда их определили родители. Ульяна ходила по соседям, а Лев Арнольдович разыскивал супругу, пока не выяснил, что она укатила в Париж. Любомира оставила на Клюкву.
– Что ты творишь, Тюка?! Опять у тебя правозащитные посиделки?! – орал Лев Арнольдович в трубку. – Клюква – клиническая шизофреничка! Она мальчика к себе в постель затащит! О чём ты думала, бросая на неё ребёнка?!
Марфа Кондратьевна лепетала в ответ что-то не очень вразумительное. Лев Арнольдович в сердцах бросил телефон на пол.
Подняв аппарат, я решила прослушать сообщения и услышала грустные голоса учителей. Дети Тюки совершенно не хотели учиться. Никто не мог их заставить. Иногда я уговаривала их почитать книги. Но в основном приходилось пересказывать им гуманитарные дисциплины устно.
Марфе Кондратьевне было всё равно, что никто из детей не учится. Она приплатила в психбольнице, чтобы Аксинью подержали подольше, и была рада разъезжать по миру.
Поражало, что о вой не в Чечне говорили те, кто даже издали не видел пережитого нами кошмара. Такие люди растаскивали неведомо откуда пришедшие гранты, а о правах человека несли совершеннейшую ахинею, говоря шаблонными фразами из методичек.
По моей просьбе Лариса привезла Любомира из деревни. Она проезжала по Золотому кольцу со своими ребятишками и заскочила к Клюкве. Любомир прыгал и визжал от радости.
– Там клопы кусаются! Клюква чокнутая! Ура, я выбрался! Я в Москве! – кричал он.
Дети заспорили на жвачку, сколько Божьих заповедей передал людям пророк Моисей.
– Я православный! Я знаю! Двенадцать заповедей! – утверждал Любомир.
– Десять! – поправила я его.
– Чего десять? – удивились дети.
– Заповедей Божьих, – ответила я.
– Двенадцать! – стоял на своём Любомир.
– Заповедей пятнадцать! – перебил его Христофор, оторвавшись от игры в телефоне.
– Мама! Скажи, сколько заповедей? – потребовала Ульяна, набрав номер Тюки и включив телефон на громкую связь.
– Две! – выдала Тюка.
– А какие именно, вы помните? – спросила я.
Она отвечать не стала.
– Девять заповедей, – заспорила с нами Глафира, которая долгие годы жила в православном интернате.
– Давайте посчитаем, – кричал Любомир. – Полина говорит, что их десять, мама – что две, Глаша – что девять. Всего двадцать одна получается!
– Очко! – закричал Лев Арнольдович из кухни.
Поскольку каждый стоял на своём, жвачку решено было никому не покупать.