По утрам я протирала руки и лицо влажными салфетками, а вместо зубной пасты использовала ментоловую жвачку. Иногда я сидела у пруда, чтобы не прийти на работу слишком рано. В подъезде жильцы не должны были заметить следы моего пребывания, поэтому вставать приходилось до шести утра: иначе могли натравить скинхедов, которые убивали бомжей.
В ноябре ночи сделались морозными, поднялся ветер и в столице закружилась метель. Тонкий виниловый матрац совсем не защищал от холодного бетона. Насоса у меня не было, и приходилось надувать матрац каждый раз заново, аккуратно разворачивая его из маленького рулона. Плед и матрац я продолжала прятать за дверями, и самое поразительное, что жители дома совсем не заглядывали в такие коридорчики, а значит, там могло бы жить много бездомных.
Дети Тюки пытались мне дозвониться, но не смогли: телефона работодателей они не знали, а мой мобильник был отключён. Иногда я слышала, как по вечерам они звали меня, блуждая у железного моста, ведущего в лесопарк, и чувствовала, что должна к ним выйти, но не выходила. В этом таилась жертвенность, нечто страшное, торжественное и святое, как в тех песнях, что исполняли вакханки, перед тем как обагрить кровью жертвенный камень.
Когда Антилопа пускала меня к компьютеру, я проверяла почту. Лев Арнольдович и дети писали на мейл: «Полина, если ты читаешь это, немедленно возвращайся!», «Нам без тебя плохо!», «Отзовись, пожалуйста!»
Однажды я набрала им с рабочего телефона.
Трубку взяла Глафира.
– Мы так тебя ждём, Полина! – Она заплакала. – Где ты?! Дома был жуткий скандал. Христофор разбил ногами стену! Я резала руки лезвием, требуя, чтобы тебя вернули. Папа орал на маму. В лесу маньяки! Мама оправдывалась. Сейчас она уехала в Мшанку и неизвестно когда приедет. Она сбежала!
– Раз ждёте, приду, – сказала я. – В подъезде жить холодно, честно говоря.
Дети закричали в трубку:
– Ура!!!
Возвращаясь в дом Марфы Кондратьевны, я сочиняла стихи. Мир казался мне безысходным и горьким, но я упорно продолжала искать в нём смысл.
В доме царило всеобщее ликование. Лев Арнольдович накупил сладостей, Ульяна и Любомир плясали, кричали, что я очень крутая и они, если что, тоже будут жить в подъезде. Христофор, Глафира и Лев Арнольдович кружились в хороводе. Возбуждённые коты скакали вокруг.
Между гостиной и кухней в стене зияла громадная дыра.
– Это я сделал! Бил головой и ногами, – хвалился Христофор. – Я маме всю квартиру разнесу, если она ещё что-нибудь подобное выкинет!
Словно ангел-хранитель, он встал между мной и родной матерью.
Плед, за который переживала Марфа Кондратьевна, я принесла обратно. Надувной матрац подарила Любомиру и Ульяне. Христофор и Глафира сбегали за моей сумкой к верхним соседям. Сыновья Ларисы измазали её пластилином и раскрасили фломастерами.
– Модный дизайн! – пошутила Лариса.
За праздничным ужином Христофор торжественно сказал:
– Не позволим маме издеваться над людьми! Раз она называет себя демократкой, мы прочитаем ей лекцию о том, что такое тоталитаризм. Если мама не хочет быть похожа на Гитлера, то позволит устроить голосование и путём честных выборов решить, будет Полина жить в нашей квартире или нет.
– Отлично! – обрадовался Лев Арнольдович. – Я за большинство!
– Представляю, как вытянется мамина физиономия! – засмеялась Глафира. – Особенно когда она услышит слово «демократия»!
«Жить по принципам или только использовать их для манипуляций – это разные вещи!» – Ульяна процитировала комикс о революции.
– Полина – наша мама! – ласково протянул Любомир.
– Я уеду в начале марта, – призналась я. – Семья Никиты переезжает в Троицк. Они предложили мне поехать с ними. Так что недолго вашей маме меня терпеть.
– Нет! Мы тебя не отпустим! – испугались дети.
– Это моя работа. Мне ведь нужно на что-то жить. А к вам я буду приезжать в гости.
– Часто?
– Часто!
– А я ведь когда-то был за демократию… – Лев Арнольдович налил себе вина. – Я защищал Бориса Ельцина на Красной площади!
– Там Ленин лежит, – напомнила отцу Ульяна.
– В августе девяносто первого я встал на защиту Белого дома, я был за Ельцина! Я боролся за свободу! Я верил в демократию! Эх, дерьмократы-казнокрады! Какой переворот ни случись, а дерьмо всегда всплывает… – Лев Арнольдович опрокинул бокал красного и включил радио приёмник, откуда с шипением раздался голос лохматого ведущего «Эха Москвы».