тут же нашёлся Лев Арнольдович.
Тюка, дописав транспарант «Нам не нужны цари и президенты! Вся власть – правозащитникам! Спасём Тосмахина от тьмы!», погрозила мужу пальцем.
Решив, что в наших отношениях всё будет по-прежнему, Марфа Кондратьевна попыталась не отпустить меня к зубному врачу.
Частный врач работал только по воскресеньям, а к обычному мне было не попасть из-за круглосуточной работы. Но я всё-таки ушла, сказав, что рабыня должна поставить себе пломбы, иначе не сможет говорить от боли. Тюка недовольно скривилась и попыталась выведать, откуда у меня деньги на зубного врача.
– Получаю зарплату за работу в другом месте. Не ваше дело мои копейки считать! – огрызнулась я.
На обратном пути я проверила почтовый ящик – там лежало письмо от матери Ириса Тосмахина.
Добрый день, Полина!
Была у сына в тюрьме. Всё про Вас говорили, про неподъёмную работу Вашу и тяжёлую ношу. Я и дня не смогла бы вынести хамства Марфы Кондратьевны, её нежелания считаться с чужим мнением, жизни по принципу «Что хочу, то и делаю!». Надо было не ночевать на скамейке, не мёрзнуть в подъезде, а приехать ко мне. Вы должны обязательно уйти от неё, невзирая на Льва и детей. Зачем Вы посадили их себе на шею?
Дети Марфе Кондратьевне не нужны, она не умеет их воспитывать. Не могу понять причину её страшной ненависти к Вам: у Вас золотые руки и характер. Я не советую Вам заниматься её детьми, это бесполезно при полном отсутствии воспитания со стороны родителей.
Я неоднократно просила Тюку оставить в покое моего сына, борца с режимом, и прекратить пиариться на нашей семье, но она, гадюка, продолжает своё чёрное дело. Она ездит в тюрьму и разыгрывает из себя правозащитницу.
По пути к Никите я сочиняла стихи:
Мне открыла грустная Антилопа.
– Полина, вы отдали мне здорового ребёнка, а я вечером забегалась, закрутилась… Никита активный, как юла. Забежал в туалет и прыснул себе в лицо хлоркой. Обгорели щёки и губы, страшно смотреть. Слава богу, целы глаза, – сказала она.
Когда я увидела Никиту, не смогла сдержать слёз. Его щёки горели, подобно красным макам. Убегая, Антилопа дала мне мазь и рассказала, как обрабатывать раны.
За окном валил снег, заметая Москву, а я читала молитвы на арабском языке, чтобы у Никиты быстрей всё зажило.
Днём после прогулки, пока малыш спал, мы смотрели с Гарри фильм о разбойниках. Неожиданно он поставил его на паузу и сказал:
– Няня Полина, меня распирает! Это очень важный психологический тест! Можно я его вам задам? Вы представьте себе, что увидели «мерседес». Около него на земле лежат ключи. Машину легко угнать! Ведь иначе всю жизнь себе не простишь, что не воспользовался такой удачей!
– Мне и в голову не придёт красть чужой «мерседес»! – ответила я.
– Как же так? Тут только два ответа: украсть его не задумываясь и украсть после долгих колебаний!
Он сверился с текстом в телефоне.
– Не буду я его красть!
– Но такого ответа тут нет… – разочарованно протянул он.
– Пора тебе, братец, на тренировку.
Гарри глянул на часы и был таков.
А я задумалась над своей участью. Мне нужно было докопаться до истины, что стало с письмом, адресованным Солженицыным. К огда-то я попросила у них помощи с изданием дневника, переездом в Москву и работой. Моя мама написала им второе письмо, рассказала о той части дневников, что я вела во Вторую чеченскую. Оба письма ушли в фонд. Целый год Марфа Кондратьевна выкручивалась: «Ни “Мемориал”, ни фонд Солженицына таким, как ты, не помогают. Письма приходят тысячами! Их даже не читают! Их сразу в мусорную корзину кладут! Твоё письмо случайно прочитали и передали мне, сказали: кому нужна нянька – вот есть, бедняжка».