Казнь – показ – наказ: так и будет.Чтобы не раздражали,На площадях вас побьют камнями.
Пророки, поколение подонков:Со дна, неутопимы, всплываютПылающие глаголы Суда и жизни.
Спас
Приходи ко мне поиграть, видишь,Какой Я пятикупольный слепил для тебя пряник.Разложил твои любимые игрушки:Свечечки, иконки, платочки.Приходи, Я тебя не напугаю,Ничем не потревожу,Дырки в руках и ногах, чтоб ты не видел,Аккуратно залеплюСусальным пластырем.Приходи на пятнадцать своих минут, переведи запыхавшуюся душу,Поиграй, побрякай в кадилы-кропилы,Расскажи Мне свою хвастливую сказку,Свою жалобу, обиду, сопельку.Побудь со Мной, дайПодышать тебе в макушку,Подуть на твои ободранные коленки,Вытереть твои слёзы.Хочешь, буду для тебя чем хочешь:Буду Медовым, Яблочным,Ореховым – только завтраПриходи снова.
«На кого мы свои грехи возложим…»
На кого мы свои грехи возложим,Братья и сестры,Кого вытолкаем в пустыню к азазелю?Уборщицу, бабушку в чёрном.Пусть она там паперть полирует,В бритвенном взмахеЦокающих магдалин шваброй режет под сухожилья:«Ишь, выспались, припёрлись,Страха Божия нет у вас, срамницы,Телеса оголили, ходют и ходют!» Ходят и ходятХодики памяти: жизнь уборщицы в чёрномДлилась столько, сколько она вспоминает, —С небольшим минуту:Любовь, комсомол, весна, Ободзинский,Дешёвое вино, патруль у храма на Пасху,«Эй вы, мракобесы, айда на танцы!..»
Швабры на плечо, бабушки в чёрном,Марш, терракотовые армии воздаянья,Прикладом бей, магазинной коробкой бей: азазелиПодавятся вашими швабрами, сдохнут,Бабушки в чёрном, жертва за грехи, столп иУтвержденье прихода!
Атеист
Июль наполняет потрескавшийся от зноя садгудением пчёл: это роениечёрных точек возраста,белый шум Вселенной, прилив.Кресло в тени, книга на коленях,но он не читает. Меж разверстых страниц,словно меж желтоватых волн,муравей, яко посуху,путешествует в Ханаан.
Свою первую Нобелевскую премиюстарик получил в те времена,когда для того, чтоб чего-то достичь в науке,одной борьбы за мир было маловато.
Смерти он не боится, потому что представляет,как устроены механизмы мира.О всех, кого давно пережил,он помнит, но не то чтобы тоскует:он как юный велосипедист,который отбился от компании, к месту общего сборапоехал совсем другой, никому не известной дорогойи намного опередил друзейи вот теперь просто ждёт их здесь.Скоро встреча.
Собака (должна здесь быть и собака,непременный психопомп одинокого мужчиныиз поздней зрелости в старость)ждёт в саду вместе с ним,свесила лиловый язык, вытянула лапы,иногда моргает гноящимся,окружённым седой щетиной глазом.
Он бреется каждое утро,отвечает на все письма, дажена самые ничтожные,употребляя принятые в его время церемонные обороты,и аккуратно постригает махры ниток на манжетахзастиранной добела рубахималенькими маникюрными ножницами,оставшимися после смерти жены.
Честная последовательность его мышлениясоизмерима с невероятной бездной пыланияТого, к Комуон неизменно вежливо обращается на «вы»(не из высокомерия или сарказма,просто потому, что так приучили в детстве).
Бижутерия
Читал утреннее правило,Почувствовал пустоту за грудиной.Схватился сжать края,Стянуть обратно – и чёткиПорвались: нить истлела.Звонко зёрна застукали, дробноЗапрыгали по полу.А это не чётки – шёпотки, щепотки,Тенётки – этоМамины красные пластмассовые бусыЗапрыгали по пятнам солнца, пыли,По старому, звонкому молодому паркету.Оставь, не подбирай. Приложи, словно обрёл впервые,К деревянной тёплой беспредельностиЛадони, потом щёку,Потом всего себя, прищурь веки – видишь,Каким золотым, огромным стал деревянный конь у стены.Солнце всё шире поёт. И его не застятЭти стаи синиц, треща, славословя, нахлынувшие,Множащиеся неимоверно,Налипающие на стёклаС той стороны окна кельи,Привлечённые сухим летающим цокомРассыпавшейся псевдорябины.