На втором курсе я задам им столь же обязательный для каждого этюд, который называется «Третье лицо – и никаких гвоздей».
А потом будут третий, четвертый курсы… Зато на пятом – свободное парение мысли и воображения почти уже состоявшегося писателя.
В верхах
Сунули под дверь телеграмму: «… ВЫЗЫВАЕТЕСЬ НА МЕЖДУНАРОДНЫЙ ТЕЛЕФОННЫЙ РАЗГОВОР С СЫКТЫВКАРОМ… ДВАДЦАТЬ НОЛЬ-НОЛЬ… ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ТЕЛЕГРАФ ПО АДРЕСУ…»
В нашей коммуналке не было телефона. Поэтому даже о редких вызовах с московских адресов, если я кому-то вдруг оказывался нужен (а кому я, на хрен, вообще был нужен?), то вызывали на провод телеграфным уведомлением: туда-то и во столько-то.
А здесь все же был вызов из другого города, из Сыктывкара.
И нетрудно было догадаться, что разговаривать со мною будет главный редактор республиканской газеты «За новый Север» Алексей Иванович Усов.
Я помнил его: низкорослый крепыш в защитной гимнастерке и синих галифе, заправленных в сапоги. Эта подчеркнуто армейская одежда как бы возмещала то досадное упущение в жизни, что он не служил в армии и не был на фронте: плохое зрение, оба глаза – по минус одиннадцать, за стеклами очков, как под микроскопом, катаются огромные, будто яблоки, глаза. Но все это скрашивает улыбка – он был не самая сволочь в редакции.
Вообще, личный состав редакции газеты «За новый Север», в которой я работал еще совсем недавно, в моем представлении подразделялся на две категории: на тех, кто голосовал за мое исключение из партии, и на тех, кто голосовал против.
Последние знали, что обком партии дал команду исключить и что за непослушание можно было поплатиться вплоть до… но все равно человек пять сочли, что можно даровать мне жизнь (ведь исключение из партии – политический расстрел, эта формулировка была всем известна), что можно оставить в рядах партии, ну влепить выговор, ну строгий, ну с предупреждением…
Алексей Иванович Усов не голосовал за мое исключение. Его вообще на том собрании не было. Он учился в Москве, в Высшей партийной школе, повышал свою квалификацию. И к тому времени, когда он вернулся, уже все было решено: меня пощадили, даровали жизнь, влепили на бюро обкома строгий выговор с предупреждением, который и теперь висел на мне, был записан в мою учетную карточку, попробуй сними, если ты, ко всему прочему, еще и безработный…
Но в моем воображении Алексей Иванович Усов был в числе тех, кто не поднял руки за мое исключение. Ведь он не поднял, правда? Ну и что с того, что он не был на собрании? Может, и был бы – да не поднял… Словом, в моем воображении его чело представлялось в сияющем ореоле.
И этот вызов на переговорный пункт был благим предзнаменованием. Значит, он опять даст мне задание что- то написать для газеты «За новый Север». Я уже не раз получал от него такие заказы.
Однажды он сказал: «Саша, вот надо бы поднять рабочее настроение наших лесорубов. Они даже представления не имеют, куда идет лес, который они заготавливают. А мы знаем, что он используется, в частности, на крупнейших стройках Москвы… Сходи-ка ты в Министерство лесной промышленности, разузнай. И напиши серию подвальных очерков: “Лес республики Коми – на стройках столицы”. Интересно?..»
Еще бы это было не интересно: я сидел на мели, у меня в кармане не было ни рубля, голодное брюхо рычало… а тут – не то чтобы очерк, а целая серия очерков!
И я блестяще справился с этим заданием. В лесном министерстве мне дали наводку: езжай, парень, на любую московскую стройку – там везде используют древесину, заготовленную в республике Коми. В одном месте из нее возводят строительные леса, в другом используют в качестве опалубки, в третьем…
Еще в Сыктывкаре, когда я уезжал оттуда в Москву, меня снабдили удостоверением внештатного корреспондента газеты «За новый Север» – официальный бланк, фотокарточка, круглая печать.
С этим удостоверением мне повсюду был доступ. С ним я поднимался по скрипучим дощатым мосткам на двадцать второй этаж строящейся высотки Московского университета. Дух захватывало от высоты, от холодного горнего ветра, от неописуемой красоты, простершейся у подножья Воробьевых гор: Новодевичий монастырь – рукой подать; златоглавые храмы Кремля в отдаленье; свинцово-серая, в снежных берегах, Москва-река, вьющаяся среди нарядных кварталов, где живут достойные люди, а не шелупонь из Марьиной рощи.
И отсюда, с птичьего полета, я легко находил островерхие очертания других высоток. Которые строились в Москве по указанию товарища Сталина: у трех вокзалов, у Красных ворот, на площади Восстания, у Киевского вокзала, на Смоленской площади… Их еще не было – лишь громоздились под самые тучи строительные леса, – но все их уже знали, если можно так выразиться, в лицо: потому что их будущий облик бессчетно тиражировался в газетах, журналах, на открытках, на почтовых марках, на спичечных коробках, – и самой красивой, самой главной из этих высоток…