В горкоме партии
…Уже на следующий день меня вызвали на Ильинку, в горком партии.
А ведь было самое предновогодье. Елки бы наряжать по домам для детишек, закупать бы в магазинах шампанское, мандарины на базарах… Но нет: оказалось, что есть дела поважнее.
Значит, кто-то наверху торопился дожать ситуацию. И доложить еще выше, что инцидент исчерпан, что государственный преступник обезврежен.
Беседу со мною в горкоме вели заведующий отделом культуры Леонид Матвеев и его заместитель Владимир Есин (однофамилец писателя Сергея Есина).
– Мы вас всегда считали человеком принципиальным, надежным. Дисциплинированным коммунистом, – заговорил Матвеев глядя куда-то вбок, вроде бы и не про меня. – Что же с вами стряслось? Почему вы голосовали на секретариате против исключения Галича? Да еще повели за собою некоторых колеблющихся писателей…
Я мог бы огрызнуться. А что – разве были голоса против? Ведь в протоколе записано – единогласно… Это вы настояли, чтоб итог голосования считался иным, нежели он был на самом деле. Так какой же теперь может быть спрос?.. Но в партийных инстанциях огрызаться не положено.
Ответил:
– Я считал и считаю, что Галича не следовало исключать из Союза писателей. Что это ошибка. Его лучшие произведения…
И опять: про пьесу «Вас вызывает Таймыр», про кинофильм «Верные друзья», про походный марш – «До свиданья, мама, не горюй!..». Сами, небось, пели в комсомоле?
– Все это любопытно, – сказал Матвеев. – Но почему же вы, коль скоро у вас сложилось такое мнение, почему вы еще до заседания секретариата не пришли с этим к старшим товарищам – посоветоваться загодя, взвесить, что и как? Почему вы предпочли вместо этого скрывать свою позицию до самого последнего момента?
– Как это – скрывать?.. – возмутился я. – Ведь еще накануне заседания я приходил к генералу… то есть к нашему секретарю по оргвопросам, Виктору Николаевичу Ильину, и очень подробно излагал ему свои доводы против исключения Галича. Разве…
Аккурат на этом «разве» я перехватил мгновенный взгляд Есина – ликующий, уличающий, обращенный искоса к начальству: мол, что я вам говорил? Без него, без старого лиса, тут не обошлось!..
Я осекся, вдруг осознав, что только что невольно заложил Ильина… Но ведь и он, Ильин, вел тот разговор довольно странно, будто бы имел намерение при случае заложить меня.
– Разве он вам не докладывал?
– У него – свое начальство, – намекнул Матвеев.
Вот как, подумалось мне: тут – свое, а там – свое… а я предполагал, что мы все – под одной шляпой.
– Хорошо, – сказал заведующий отделом культуры, поднимаясь из-за стола. – Мы надеемся, что вы, как коммунист, сами сделаете выводы из нашей беседы. И в следующий раз…
Ах, вот оно что? В следующий раз… Кто же этот следующий?
Протянул мне руку:
– С наступающим!
И уже в наступившем, семьдесят втором году, – но в той же суете, дурной запарке, – я пробегал по писательскому клубу, из его нового здания в старое, через Пестрый зал, – и вдруг увидел Галича, одиноко сидящего за столиком под размалеванной стенкой.
Мы встретились глазами. Обменялись поклонами.
И я, одолев мучительную неловкость – ведь мы еще не сталкивались с ним после того злополучного секретариата, так несчастливо окончившегося для него и, признаюсь, легшего тяжким грузом на мою душу, – пошел к нему.
Уж не помню, что стояло перед ним на столике – то есть что он пил, – как и не помню, что я принес себе, – но мы оба не были во хмелю.
Зато я отлично запомнил тот столик – под сводчатой стеной, – за которым состоялся наш разговор.
Потому что аккурат над этим столиком на стене красовались – как и на всех стенах Пестрого зала, – рисунки известных и безвестных художников, мастеров шаржа, карикатуристов-любителей, а под ними и над ними – стихотворные строфы, эпиграммы… пожалуй, то было предвестьем лозунгов и граффити, которые потом, через десятки лет, в изобилии появятся на стенах и заборах.
Тут многое появлялось впервые – в нашем писательском доме.
Так вот: над нами был рисунок, изображающий чернобровую красавицу в грузинском народном уборе, а рядом с нею был полосатый тигр, оскаливший пасть в сладострастной угрозе, а под этим рисунком Ираклия Тоидзе к «Витязю в тигровой шкуре» – строки: