Мы потом пересчитали по пальцам – обойдя наш квартал в поисках кафе, где можно было просто попить кофе, что зашли в одиннадцать заведений, и все они были забиты под потолок; они были забиты арабами и неграми, которые оборачивались на нас, как только мы входили. И если мы задерживались даже на минуту, в воздухе просто начинало отчётливо пахнуть агрессией и адреналином, как на молодёжных танцплощадках шестидесятых годов после десяти вечера.
Убив на поиски легендарного парижского кафе час, а может, и чуть больше, мы вынуждены были воспользоваться услугами вьетнамского ресторанчика: варёный рис, грязные, только что выловленные каракатицы, креветки, осьминоги и пепси-кола. Говорят, что все эти морские деликатесы ежедневно на самолётах привозят прямо из какого-то Вьетнама – ещё вчера они плавали в Южно- Китайском море.
Приехав домой, в Россию, я тут же слёг на две недели с сальмонеллёзом в больницу; сальмонеллёз – болезнь грязных продуктов.
Не люблю Париж.
Сегодня снова снился Париж – тёплый вечер, я сижу на веранде маленького кафе на набережной Сены и прислушиваюсь, как кто-то вдалеке поёт: то ли Жильбер Беко, то ли Ив Монтан – знаю, но ничего не слышу.
Андрей Юдин
Андрей Юдин родился в 1959 году в Тамбове. Окончил филологический факультет Белгородского педагогического института. Три года преподавал в вузе, но дальнейшую жизнь связал с журналистикой. Работал в печатных и электронных СМИ, информагентстве, возглавлял редакции «Комсомольской правды» и ИД «Провинция» в Белгороде, городскую газету «Наш Белгород». Автор трех книг прозы – «Три дня в родном городе», «Провинциальная сага» и «Взрослые игры».
Гололед
Повесть
Пятница. 3 ноября. 17:45. Администрация Н-ской области
– Пятница-развратница, – произнес, глядя на часы, Можайцев, сухощавый мужчина лет сорока пяти со скучным вытянутым лицом, сидевший слева от двери, и вопросительно поднял глаза на начальника отдела Максима Васильевича Уткина, сидящего напротив него, в глубине кабинета.
Уткин, высокий, плотный, симпатичный, благородно седеющий на висках мужчина, ничего не ответил. Зато отозвался Антон Кубицкий, самый молодой в отделе, рабочее место которого располагалось рядом с можайцевским:
– Тебе уж, скорее, тяпница.
Он засмеялся. Но Можайцеву шутка не понравилась. Он недовольно передернул носом:
– Юмор пьющих в конце рабочей недели не понимаю.
– А каждую пятницу я… сами знаете, во что, – полуспел-полупродекламировал Кубицкий.
– Пятнадцать минут еще до конца рабочего дня, – наконец отозвался Уткин, убирая в папку разложенные на столе бумаги.
– Конечно, что такое пятнадцать минут по сравнению с полувековым юбилеем, – сказал Можайцев.
– Не напоминай, Виктор Петрович, – ответил недовольно Уткин. – И так тошно.
– А что, Максим Васильевич, так тяжело в пятьдесят лет становится? – спросил его Кубицкий. – Вы, вон, еще вполне ничего у нас. И в теннис у вас не выиграть, и девочки молодые на вас заглядываются.
– Ты это про нее, что ли? – Уткин мотнул головой в сторону пустующего стола. Юля Головина, чье рабочее место находилось напротив его, уже неделю сидела дома на больничном по причине осенней хандры и простуды.
– Я вообще, – сказал Кубицкий.
– Тогда и отвечу вообще. Наверное, один хрен: что сорок девять, что пятьдесят. Однако психологически какой-то барьер впереди намечается. И возьмешь его или нет – непонятно.
– А можно мне слово молвить, Максим Васильич? – подал голос Можайцев.
– А когда я тебе запрещал?
– Я тебя немного помоложе, на пару лет всего, но тебе завидую. Смотри, завтра в ресторан пойдете с женой и родственниками. Все будут говорить, какой ты замечательный. Подарки подарят. Во вторник на работе чествовать будут. Опять же слова, подарок хороший, грамоту, да еще и премию, как положено. А чем плохо? Да еще и удовольствие растянешь. Раз день рождения на праздник пришелся – будешь три выходных праздновать, да еще и на работе – день. Потом с нами в ресторане посидишь, мы тебя опять же хвалить будем. Чем плохо?
– Плохо, что поздравлять заранее нельзя. А то б сегодня отмучился, и все, – хмыкнул Уткин. – Не хочу я, мужики, если честно, всей этой мутотени.
– А чего хотел бы?
– Наверное, один побыть. Все же полтинник за спиной. Подумал бы о том, чего достиг, а чего не смог. Но это в одиночку хорошо, в уединении.