Рощин взглянул на часы:
– Без пятнадцати минут полночь. Вообще, говорят, примета плохая заранее поздравлять, но давайте по пятьдесят грамм за именинника.
– Я за рулем вообще-то, – сказал Роман. – Привык не нарушать.
– Ну от пятидесяти вас по сторонам кидать не начнет. А так, вряд ли кто прокурора остановит.
– Ладно, давайте. Макс, ты как?
– Я-то что? Хотя еще машину забрать надо.
– Завтра заберешь. Довезу тебя.
– Я могу транспорт дать, – вмешался майор, доставая из сейфа початую бутылку коньяка, а за ней и три рюмки. – Спасибо, не надо. Доедем.
– Тогда наливаю. Коньяк хороший, армянский. И вот яблочки есть. Какая-никакая закуска. По чуть-чуть и без приключений. За вас, Максим Васильевич. Чтоб во вторые пятьдесят к нам только по хорошим поводам.
Они выпили. Максим прислушался к ощущениям. Опять на миг стало теплее, и головная боль, казалось, отступила.
Похрустели яблоками.
– Сейчас будем уже разбегаться, а то всех жены ждут, – сказал майор. – Только вопрос один. Философский. Вы, Максим Васильевич, я смотрю, нас постарше будете. И как ощущаете себя в без десяти минут пятьдесят?
– Честно? Хреново. Жизнь проходит, а ее как и не было.
Все замолчали. Потом Роман поднял голову:
– Брось, Макс. Все нормально. Не комплексуй. Мне это тоже через пять лет предстоит.
– Тебе через пять лет, а мне через пять минут, – Уткин встал. – Все, поехали. Спасибо, майор. Кстати, с этими-то что? С таксистом и бакланом.
– Таксиста сейчас отпустим, а этого – утром. Пусть проспится. Кстати, вы телефон-то не забудьте. Зарядился?
Уткин включил аппарат. Два пропущенных от жены.
– Да. На дорогу до дома точно хватит.
– В машине подзарядишь, – сказал Роман. – Поехали. Спасибо, майор. И за коньяк.
– Ерунда. Домой – и спать.
Они спустились вниз.
– Сейчас указания раздам и тоже поеду. Удачи.
Они попрощались, и Роман с Максимом вышли на улицу. За это время там стало еще холоднее.
– Не жарко, – сказал Уткин. – Надо было еще по коньячку.
– Нет, я домой хочу. Под теплое крылышко жены.
– А я вот что-то не хочу, – ответил Максим.
Роман внимательно поглядел на него, но ничего не сказал, молча пошел к машине. Максиму ничего не оставалось, кроме как двинуться за ним. Они сели в салон, и Уткин снова поставил телефон на подзарядку.
– Ну, рассказывай, что с тобой произошло нынче. Надеюсь, больше никакого криминала? – спросил Роман.
– Слушай, Рома, давай, может, девок каких-нибудь снимем, да и в баню с ними. А?
– Ну, друг ситный, тебя и повело, – покачал тот головой. – Слышал я, что людей колбасило перед такими датами, но чтоб так… Кстати, – он взглянул на часы, – полночь. С днем рождения тебя. По науке должно отпустить. Самый страшный период ты уже прожил. Живой и относительно здоровый. Так что давай я тебя до дому довезу, а об остальном завтра поговорим.
– Нет, Ром, я не могу сейчас домой. Давай поговорим.
– Давай, только недолго. А то и меня с собаками искать начнут. Слушаю тебя.
– Не с кем поговорить. Это главная беда. А мне выговориться надо. Понимаешь?
– Говори.
– Только не подумай, что это пьяный бред. Я и не пьяный вовсе.
– Я ничего не думаю. Говори, я тебя выслушаю.
– Не знаю, с чего начать.
– С чего хочешь.
– Понимаешь, надоело все. Ничего в жизни не интересно. Домой не хочу, на работе – уроды сплошные, куда придешь – смотрят, как на врага. Как же – чиновник. Взяточник и сволочь, короче. Пытался отвлечься – ничего не берет. Вот спиртное – пью и не пьянею. К психиатру пойти? Не дай бог узнают на работе. Найдут повод выпереть. Им там психи не нужны.
– Да брось ты, сейчас частных клиник полно. Таблеточек каких-нибудь выпишут, а потом и сам успокоишься. Стукнет тебе полтинник, и успокоишься.
– Нет. Не успокоюсь. Я же не рефлексами живу, а разумом.
– Уверен?
– Да. Почти.
– И что твой разум тебе говорит?
– Что? С женой живем как соседи. За вечер пять слов друг другу не скажем. Дочь едва ли не в открытую меня посылает. Это если жить начинаю учить. Молчу – и вроде ничего, за отца даже схожу. На работе каждый нетопырь командует.
– Ты ж вроде сам начальник…
– Ага. Трех подчиненных. Еще уборщице могу указание дать. Где пыль вытереть. И самое хреновое – всю жизнь так. Родителей уже давно в живых нет, а меня до сих пор детские воспоминания по ночам будят. Отец ушел, когда мне семь лет было. Тоже все учить меня пытался. Мать? Честное слово, не хочу говорить. Она свою личную жизнь пыталась построить. Без особого успеха. И меня опять же учила, когда время было. Брат старший? Подай, принеси. И подзатыльник. Курить только вот научил. Как он в Канаду свалил, я сразу бросил. В общем, Рома – только ты у меня родной человек.