Разумеется, происходящее ей не нравилось. Поначалу она надеялась, что родители заберут ее на каникулы, обо всем узнают, ужаснутся и спасут, но они словно забыли о дочери. И только когда главный священник пригрозил отчислить Глафиру из интерната, отец и мать разрешили ей приехать на новогодние праздники. Домой Глафиру привезли чужие люди.
Никто не спрашивал, какая у нее жизнь. Мать твердила о митингах и финансировании проектов, о конференциях и сборах, отец уходил к друзьям, чтобы побеседовать о войне на Кавказе. В семье появились младшие дети, которых в интернат сдавать было рано, а в детский сад их не брали.
Глафира росла с чувством глубочайшей тоски и осознанием ненужности. Она научилась выживать по законам православного интерната, драться кастетом, выпиленным из текстолита, который она выторговала у местных на церковные свечки. Глафира отчетливо помнила, как к ним привезли мальчика Гришу и как его до полусмерти избили старшие, отобрали одежду и наручные часы. Девочки визжали от восторга и, чтобы поносить часы на запястье, пускали к себе парней на всю ночь.
Нельзя сказать, что Глафира не пыталась изменить мир, но тот, кто вошел в бурные воды, подхвачен течением. Когда Глафира пожаловалась монахиням на происходящее, с разбирательством долго тянули, а затем и вовсе обвинили ее во лжи: предводителем парнишек оказался пятнадцатилетний сын главного священника. Глафира, уличенная в ереси, провела на коленях у икон двое суток, каялась, била поклоны, получила несколько крепких пощечин от Аглаи. Повезло еще, что монахини проявили христианское милосердие и не сообщили послушницам и послушникам, кто на них донес, иначе бы Глафире не жить: придушили бы или сбросили с колокольни.
Система завращалась по-прежнему.
Посовещавшись с другими воспитателями, Аглая перевела Глафиру в душную комнатку в мансарде, где жила татарка Шухрат из семьи маргиналов. Глафира доверилась новой соседке, и они начали вести разговоры о том, что справедливости на самом деле не существует: ни человеческой, ни божественной.
– Я мусульманка, а они заставляют меня молиться по-христиански, – возмущалась Шухрат, прибавляя к этому непечатные ругательства.
– Они служат сатане, а не Христу! Все, что я видела здесь, прямо это доказывает! – пришла к выводу Глафира.
В комнатке под крышей они держали оборону: на ночь подпирали дверь тумбой, чтобы не участвовать в ночном разврате, и обдумывали план, чтобы смерть пришла к ним доброй гостьей, а не мучительной посланницей тьмы. В декабрьскую ночь Глафира и Шухрат, раздевшись донага, забрались в сугроб у православного храма перед общежитием. Они сумели обмануть бдительную сторожиху, которая следила, чтобы воспитанники не покидали комнат. Но Бог их спас. Утром девчонок обнаружила вездесущая Аглая, отходила ремнем с железной пряжкой и отправила в лазарет при храме. Болезненные уколы антибиотика монашки делали им несколько раз в день, кормили намного вкусней обычного (была не гороховая каша и ягоды, а куриный бульон с плюшками), и Глафира даже стала задумываться, правильно ли умирать такой молодой? Может, стоит подождать, посмотреть, что случится дальше?
Марфу Кондратьевну вызвали к главному священнику, и она, дабы уладить непростое дело, выписала чек с несколькими нулями. Официально это называлось – сделать добровольное пожертвование. Для непослушной дочери Тюка передала психотропные лекарства и антибиотики. Лекарствами Глафира поделилась с Шухрат, о которой никто не заботился.
К больной Глафире мать не зашла. Зачем радовать дочь, которая встала на скользкий путь дьявола? Священник предупредил, что Господь излечивает заблудшие души суровым наказанием: девочек после выздоровления ждали ночи беспрестанных молитв и строгий пост.
Ранней весной подружки решили сбежать. В интернате усиленно преподавали теологию, а знания по остальным предметам у воспитанников походили на прохудившийся мешок. Глафира и Шухрат, например, искренне считали, что если пройти километров пятнадцать на север, то они очутятся в Киеве.
– На свободу! На свободу! – напевала Глафира, шагая под ночным небом рядом с Шухрат.
Отойдя от православного интерната совсем немного, они услышали волчий вой, испугались и начали звать на помощь.
На этот раз розог им всыпали, и пришлось две недели спать на животе. Поскольку пороли в интернате тайно, жаловаться на это было нельзя.
– За порогом Божьего дома будете жить… на улице, с проститутками, – предупредила их Аглая.
Пришлось помалкивать, когда государственная комиссия, прибывшая в интернат, расспрашивала учеников об условиях проживания.