Лев Арнольдович и Марфа Кондратьевна названивали семейному психиатру Зинаиде и так вопили в трубку, что той пришлось успокаивать их несколько часов кряду.
Когда Глафиру хмурые милиционеры привезли домой, я сразу отправила ее в ванную комнату.
– Полина, есть ли у животных душа? – спросила меня Глафира, попутно рассказывая о своих злоключениях.
– Конечно!
– Меня в интернате учили, что у животных нет души. В Средние века кошек сжигали на костре в клетках, над их мучениями смеялись, никто не верил, что им больно… – Им больно, Глафира. У них есть душа, – подтвердила я, выдавая ей полотенце и шампунь.
– Теперь я знаю это наверняка, Полина, – сказала Глафира.
– О чем еще ты думала в лесу? – спросила я.
– О черте. Черт не захотел, чтобы я вошла в славный град Иерусалим! – призналась Глафира.
– Черт у вас в православном интернате учителем географии работает! – не сдержалась я. – Ты понимаешь, где находится Москва, а где Иерусалим? Блуждая по подмосковному лесу, в Иерусалим не попасть!
Глафира задумалась.
– Учитель сказал, что в Иерусалим можно попасть как угодно…
– Я сегодня же куплю тебе атлас мира, Глафира, – пообещала я.
Аксинья, похожая на крупного бражника, посреди ночи заскочила в гостиную, где спали я и младшие дети, тоскливо замычала, а потом отчетливо произнесла:
– Хочу мужика!
Теперь я была уверена, что не ослышалась. Я слезла со шкафа и поплелась на кухню, где Глафира рассматривала подаренный мною атлас и пила кофе.
– Аксинья говорит! – шепотом сообщила я.
– Еще как, – подтвердила Глафира. – Порой она произносит четкие фразы. Недавно я слышала, как она сказала: «Не хочу разговаривать! Не заставите!», показала мне дулю и ушла. Поэтому не думай, Полина, что она ничего не понимает. Она очень хитрая и просто не хочет работать по дому.
Аксинья продолжала мычать и голышом скакать по квартире.
Лев Арнольдович, услышав нашу беседу, тоже пришел на кухню.
– Угостите старика чаем, – попросил он. – Мне что-то не спится.
– Буду у Антилопы трудиться сутками, когда потребуется. Мама попала в больницу, и мне нужны деньги, – предупредила я его.
– Работодатели тебя эксплуатируют! – возмутился Лев Арнольдович.
– Они хотя бы за это платят! – возразила я.
– Мама не оставляет попыток вернуть меня в приют, – как бы невзначай сказала Глафира. – Но главный батюшка заявил, что не примет.
– Где же ты будешь обучаться? – спросила я.
– Нигде! Мама сказала, что сама меня всему научит! – ухмыльнулась Глафира.
Не выдержав, я прыснула от смеха. Лев Арнольдович тоже фыркнул. Учеба для Глафиры закончилась навсегда, это было ясно как божий день.
Утром по радио передали штормовое предупреждение, но на деле за окнами накрапывал мелкий дождик, а ветра и вовсе не было.
Мы с Никитой отправились гулять в лес, который начинался через квартал от многоэтажки, а Бизон унес ключ от квартиры на работу, и нам пришлось ждать, когда из школы вернется Гарри. Искупав и накормив малыша, я уложила его спать. Никита мирно сопел под вспышки разноцветных молний. А мы с Гарри на кухоньке играли в карты и лакомились трубочками с кремом.
– У тебя в школе есть друзья? – спросила я.
– Няня Полина, вы уже взрослая, а задаете такие наивные вопросы! В реальной жизни есть конкуренты, соперники и временные союзники! Запомните это, – поучительно ответил мне Гарри. – Другое дело, мир магии. Там возможно все!
Шторм обошел Москву стороной. Грозовые облака к ночи совсем растаяли, в сером небе повисла желтая луна, круглая, как тарелка, а в дом Тюки прибыла новая семья чеченцев: несколько бородатых мужчин, беременная семнадцатилетняя девушка по имени Макка и бабушка Сацита.
Тюка, явившись с митинга, бросила на них всех детей и отправилась к Ларисе и Халилу потолковать о раннем христианстве. Аксинья этим воспользовалась и съела килограмм сливочного масла и полтора килограмма домашнего сыра, привезенного гостями. Глафире, которая находилась во власти захватившего ее романа, старшая сестра до крови расцарапала плечи.
Марфа Кондратьевна не любила Аксинью и с трудом выносила Глафиру, но души не чаяла в Христофоре. Ульяна и Любомир жили сами по себе, на нейтральной территории, между ненавистью и любовью матери. Чтобы заставить Аксинью выпить таблетку, ей угрожали отверткой. Несколько раз я видела, как Марфа Кондратьевна, приставив к горлу дочери острый наконечник, заставляла ее подчиниться.