– Ты не понимаешь, с ней только так и можно. Заставить, припугнуть… Она же буйная. Я этому в тюрьме научилась! – объясняла она свои действия.
По возвращении с работы меня ждали жалобы Христофора, Ульяны и Любомира:
– Еда исчезла из-под носа! Полина, помоги! Мы есть хотим!
Вид у детей был несчастный.
– Хорошо! Но для начала – переоденьтесь в чистую одежду. – Рваные, изгаженные майки и трусы следовало немедленно сменить.
Кошки крутились под ногами, истошно требуя корм.
Марфа Кондратьевна, вернувшись от приятелей, «утешила» Глафиру:
– Ты всегда будешь смотреть за Аксиньей!
Но Глафира неожиданно взбунтовалась:
– Нет! Я устрою свою жизнь так, как захочу! Мы уедем с папой в Израиль! И я выйду замуж! Полина говорит, нужно стремиться к своей мечте! Она купила мне атлас мира! – Твой удел – присматривать за сумасшедшей сестрой, про другую жизнь даже думать не смей, забудь! – взревела Тюка.
Чеченцы молча таращили глаза.
Я вмешалась в разговор матери и дочери:
– Глафира, никогда не отступай от цели! Обязательно свали отсюда. Иначе будешь покусанная, с расцарапанными плечами и одинокая навеки.
Бородатые мужчины, Сацита и Макка, крутили головами, но не встревали в беседу, соблюдая традиции: в чужой дом со своим уставом не ходят. Тюка хотела со мной поспорить, но глянула на настенные часы, пробившие одиннадцать вечера, схватила с книжной полки в коридоре ворох бумажек и опрометью выскочила на улицу, на ходу крикнув:
– Опаздываю на митинг! Митингуем сегодня всю ночь, а завтра – застолье в «Мемориале». Там будут закуски и Глеб Рубин с частушками!
– Полиночка, ты дашь нам покушать? – спросил Любомир, когда за матерью захлопнулась дверь.
– Да, Любомир. Глафира, иди ставь чайник. – Я полезла в сумку за бутербродами.
В семь утра я уже шагала к дому Антилопы и Бизона. Вся моя жизнь была служением людям. Даже чтобы написать стихи, у меня не было времени. Поэтому я сочиняла их на ходу, надеясь, что однажды смогу записать, если не забуду.
Никита, завидев меня, сразу начинал прыгать в кроватке и тянуть ко мне ручки. Он ждал игры и чтения, я же старалась сделать вынужденную разлуку с мамой для него менее заметной, чтобы ребенок не нуждался ни в чем, окруженный заботой и лаской.
Возвращаясь в дом Тюки после насыщенного трудового дня, я издали заметила гостей из Чечни. Мужчины, среди которых был старик Ибрагим, муж Сациты, сидели на корточках у подъезда и грызли семечки. Макка стояла рядом с братьями и дедом. Она была в длинном халате в мелкий горошек. Бабушка Сацита куталась в теплый платок, несмотря на июнь. Руки у нее дрожали. Задрав головы к небу, чеченцы смотрели на пассажирские самолеты, идущие на снижение в аэропорт Домодедово.
– Я часто думаю, что какой-то из них может упасть прямо на дома, – сказала я землякам.
– Да! Мы тоже так думаем! – согласились они. – Просто не хотели произнести это вслух! Не к добру говорить такое, злые духи могут услышать. Не приведи Аллах, случится катастрофа!
Мы помолчали.
– Знаешь, Полина, мы выбегаем на улицу подышать в ужасе от обстановки. Всегда так у правозащитников живется? – спросил старый Ибрагим.
– Всегда, – подтвердила я.
Марфа Кондратьевна гвоздями забила в квартире все окна, чтобы они не открывались и ей не нужно было следить за Аксиньей. Глафира же успела рассказать чеченцам, что ее преследует невидимая летающая камера.
– Шизофрения! Крыша у них уехала! Хозяйка с маленькими детьми ушла на митинг, – качали головой Ибрагим и Сацита.
– Детям непросто приходится, – сказала я.
– Я хочу, чтобы мой ребенок родился в Европе. – Мак- ка вздохнула.
Ее мужа – девятнадцатилетнего парня – при зачистке убили русские военные.
– Подложили гранату, якобы его, а он пастухом был, коров пас, – жаловались чеченцы. – Все знают, что он невиновен. Все село знает! А нас теперь преследуют, чтобы молчали…
Поднявшись на свой этаж и зайдя в квартиру вместе с гостями, я увидела: Глафира в свитере и джинсах лежит в ванне, до краев наполненной ледяной водой, и стучит зубами.
– У меня и вторая сестрица окончательно чокнулась, – сообщил Христофор, не отрываясь от экрана телевизора, где прыгали смешарики.
Аксинья, как обычно, слонялась по квартире нагишом и мычала.
Около получаса я убеждала Глафиру, что «невидимая летающая камера» отправилась по секретному заданию в космос, поэтому можно выходить. Для убедительности я зажгла фонарь из цветного стекла, который Глафира хранила на антресолях.