Лев Арнольдович, напротив, считал, что русская деревня – место святое, сакральное и все в ней идеально.
Вечером, выспавшись, мы пошли на заброшенную дамбу.
– Осторожно, Полина, – предупредили дети. – Здесь полно гадюк. Они кусаются!
– Бросьте чепуху молоть! – сердился на них Лев Арнольдович, усевшись на выжженную солнцем желтую траву. Мимо него проползла толстая черная змея, а за ней – две поменьше, видимо, ее потомство.
Чудовищная зловещая аура была повсюду, но мои спутники этого не замечали. Будто их чувства притупились, а мои из-за войны, наоборот, стали острей, появилось ясновидение.
– Чудесные места! – продолжал Лев Арнольдович, при этом я по голосу слышала, что он не лукавит, не ерничает, а совершенно искренне верит в то, что говорит.
В зарослях поблизости валялись черепа овец и коров. В сухой траве скалился лошадиный череп. Чуть поодаль лежали большие кости, видимо, раньше здесь забивали животных.
Все мы испытывали непонятную жуткую усталость, словно черные силы с наслаждением черпали нашу энергию…
Назад мы возвращались в раздумьях: я – как бы побыстрей унести отсюда ноги и никогда не возвращаться, а дети – с надеждой, что я останусь.
Войдя в покосившуюся калитку, заросшую сорняками, мы заметили, что соседи – пожилые супруги, о которых Лев Арнольдович упорно твердил, что они «интеллигентные люди», – напились самогона и затеяли драку. Их красные физиономии озаряла неистовая злоба. Они катались по огороду, как собаки в момент весенней влюбленности.
– Может, их нужно разнять? – спросила я.
– Дед и бабка выпили, им хорошо, – объяснили мне дети.
– Полина, ты удивляешься таким обычным вещам, – нравоучительно обронил Лев Арнольдович.
– Но для меня это не «обычные вещи»! Я не пью спиртного никогда! И там, где я родилась, это невозможно себе даже представить!
– Зато это обычные вещи для русской деревни! – отрезал Лев Арнольдович.
Мы посидели перед домом на одеялах, которые я разложила на траве для просушки. Одеяла за зиму отсырели и сильно пахли, а солнце за день их высушило.
– Ой, у тебя, Полина, все ноги в шрамах! – вдруг сказал Любомир.
– Точно, в шрамах. – Ульяна начала считать: – Раз, два, три, четыре…
– Я же говорила вам, что меня ранило ракетой на рынке, – напомнила я.
– А мама в «Мемориале» говорит, что ты не была ранена. Она вообще про тебя там такое придумывает! Но теперь мы знаем правду! Мы сами шрамы сосчитали, – заявили дети: – Их шестнадцать!
Лев Арнольдович вытаращил глаза:
– В «Мемориале»?! Марфа Кондратьевна?! Полина, как приедем, сунь ей под нос справку о ранениях.
– Она ее видела, – ответила я.
– Зачем же она так себя ведет?! – изумился он.
Этот вопрос остался без ответа. Тюка для всех была загадкой.
Перед сном Глафира решила прочитать нам вслух книгу «Святые чудеса», которую ей настоятельно рекомендовала мать.
– «В разложении человека великая помощь нам от марксизма и ленинизма», – говорят черти в аду, – с набожным видом прочитала Глафира, поднеся книгу поближе к огню, чтобы разобрать текст.
– Да у них там конференция, как у Тюки с приятелями! – расхохотался Лев Арнольдович.
Мы засмеялись, а Глафира обиделась.
– Здесь свидетельство праведника, которому показали ад! Он видел чертей, трепетных учеников Маркса и Ленина, – сказала она и перевернула страницу, зачитывая нам следующий заголовок: – «Лев Толстой – нечистая сила».
– О, а вот здесь хотелось бы узнать поподробней! – попросила я.
– По словам сельского батюшки, пришла к нему однажды неграмотная баба, – прочитала Глафира. – Неграмотная баба не знала ни одной буквы, поэтому ее свидетельству можно верить! Пришла она на исповедь вся в слезах. Батюшка спросил: «Что случилось, дочь моя?» Баба горько вздохнула: «Всю ночь меня смущал бородатый страшный дух. На блуд сманивал!» Батюшка покачал головой: «Как же это? Скажи, как было?!» Баба отвечала: «Он снасильничать меня хотел, коварный мужик. Я спросила его, ты кто такой? Он ответил ясно: “Я – Лев Толстой!”».
Мы покатились со смеху, в буквальном смысле задрыгав ногами над прогнившим деревянным полом. Серое братство хвостатых грызунов, трусливо пища, разбежалось, а Глафира на нас так обиделась, что решила больше не разговаривать.
Я взяла очерки Льва Гумилева о путешествиях и тоже читала при свете камина, а потом уснула на сыром, дурно пахнущем топчане. Перед тем как я задремала, мне показалось, что по стенам промелькнули тени.
В полночь раздался вой. Лев Арнольдович босиком побежал на улицу и за шкирку притащил упирающуюся Аксинью. Она стояла на соседском огороде на четвереньках и, задрав голову, выла на луну. Полнолуние в самом конце июля было настолько ярким, что больная не могла спать. Младшие проснулись и слонялись по дому, периодически швыряя в несчастную предметы обихода и обзывая ее.