Сквозь жалкое подобие шторок, которыми стали салфетки и полотенца, проникал свет луны. Я накрыла голову подушкой и закрыла глаза. И провалилась в сон. Я оказалась внутри небоскреба, где стояла и смотрела на часы. Стрелки показывали два часа ночи. Грузоподъемные стальные лифты забирали людей. Около лифтов столпилась очередь.
– Распределение! – сказал мне какой-то парень. – Вас в какой лифт отправили?
– А я тут, в коридоре постою, – ответила я.
– Не получится, ищите свой лифт, – посоветовал парень. – Вам должны были выдать номер на входе.
– Не выдали, – ответила я.
– Здесь все, кто умер недавно, каждый ищет свой лифт, – бросил он.
Я прошла немного вперед и увидела пустой маленький лифт, украшенный резными зеркалами, – их повесили, чтобы появлялась иллюзия, будто время поездки ускоряется. Здесь очереди не было. Я спустилась на первый этаж и вышла на улицу. Там горели фонари, светила полная луна. Прямо у небоскреба находился каток, где молодежь каталась на роликах. Девушки и парни шутили и смеялись. Присмотревшись, я поняла, что это не люди; эти были выше ростом и невероятно пластичны. Юные вампиры (а это были они) подпрыгивали в воздухе, делали такие виражи и сальто, что захватывало дух. Когда я поравнялась с площадкой, они стали кататься вокруг меня и таким образом повысили мой градус волнения. Их не мучила жажда, как это случается со стариками, они желали общения. Я остановилась и жестом показала им «класс!». Наверное, моя реакция была искренней, и они, покружившись, отстали.
Площадка осталась позади, а я вошла в частный дом. В нем жил мужчина с прекрасными тонкими чертами лица. Судя по камзолу, это был знатный человек. При нем находились две женщины в красных бархатных платьях, отороченных черным кружевом. Первое, на что я обратила внимание, – длинные толстые ногти мужчины были крепко перевязаны бинтами. Он любил рвать свою жертву на части, чтобы пить утробную кровь, поэтому и ногти берег.
Просторную гостиную в его доме украшала мебель эпохи Средневековья. В ней использовался геометрический и растительный орнамент, а накладками служили грифоны, львиные головы и летучие мыши. Хозяин восседал на сундуке с инкрустированными подлокотниками. Ящик под сиденьем украшала резьба из кленовых листьев, высокую спинку – арабески. В тяжелых подсвечниках горели свечи, освещая Глафиру и Христофора, напуганных, не понимающих, как они здесь оказались.
– Христофор! Глафира! Бегите! – крикнула я.
– Они останутся с нами! – Одна из женщин преградила путь мне и детям. Я остановилась и перекрестила ее. Она насмешливо фыркнула. Но прекрасный облик тут же рассыпался, остался только оскал мертвеца и пустые глазницы.
Я начала читать вслух суру из Корана.
– Зря стараешься, – хмыкнув, сказала она. – Молиться надо каждый день, а не время от времени! Иначе молитвы твои не действуют, не закрывают от нас… – и она потянулась ко мне уродливыми костлявыми руками.
Невероятным усилием воли я открыла глаза.
Свет луны померк, уступив заре. Аксинья продолжала выть.
Поняв, что из деревеньки надо бежать, и побыстрее, я покидала в сумку уцелевшие после пожара вещи и побрела на автобус. До ближайшей остановки было шесть километров.
Дети хотели уехать со мной, но Лев Арнольдович их не отпустил.
В Москве я едва не попала в переделку: на улице рядом с домом Тюки взорвалась заминированная машина. Я прошла мимо на пять минут раньше взрыва, и война не догнала меня.
Марфы Кондратьевны дома не было. Исчезли и кошки. Мусор и транспаранты заполняли все пространство квартиры. Предстояла работа на целый день.
Ночевать одной было неприятно, и я все время прислушивалась к скрипу, вздрагивала от шорохов, вспоминая ночной кошмар; пару раз мне показалось, будто кто- то позвал меня по имени, и я даже узнала голос убитого на войне соседа Султана. Прочитав молитву, я попросила помощи у Всевышнего и только после этого смогла заснуть.
В семь утра в прихожую ввалились Лев Арнольдович и дети.
– В деревню явилась ведьма! – на разные голоса кричали они.
– Кто?! – Я свесилась со шкафа.
– У Тюки есть подруга по прозвищу Клюква, она из дурдома, – объяснил Лев Арнольдович. – Это пожилая женщина. Тюка души в ней не чает и предпочитает ее общество при каждом удобном случае. Клюква вчера явилась в наш деревенский дом – сразу после твоего отъезда. Она сбросила мои вещи с кровати, растоптала их ногами и зарычала: «Я тут буду жить! Прочь отсюда!»